ЗИМА	ВЕСНА	ЛЕТО	ОСЕНЬ

Наша страница находится на реконструкции до 2.10.2010
(Весенняя литературная рубрика находится на реконструкции. Редакция приносит извинения. ____Ула Сафра *** По завещанной колее, Шли люди, срывали счастья цветы, Хвалили жизнь и праздновали, За наживой гонялись даже в грязи. И любили амуры развратные, Под надзором и каждым углом, Да искали дела свои ратные, И мелких удобств под властной пятой. Прозябали и воздерживались, Рука об руку – жизнь и труд, И цепью верной надежились, Что в сомненьях морочат и ждут. Все слова и убеждения, Человек по природе такой, Несёт иго жизни в прозрении, Он дышит – значит живой. По завещанной колее, Страданий и благ непочатый край, Любой человек любит жизнь, Смотри, этот шанс, не прозевай! *** Обломщик. Мы хотели играть Азартно и интересно, как друзья. Он пришёл, всех напугал, И сказал, что играть без него нельзя. Он сочинил правила поведения для игры, И потоптал цветы и песочные города. Что с него взять, кроме собственной маяты, Обломщик – завистный всегда. Мы разбудили его слабоумную силу, Куда он направил свою психею, Не уже ли к главному вампиру? Обломщик. От него тошнотворной скукою веет. Прав был Серёга, так тихий ненавистник зреет. *** Земля зелёною была – И вот укрылась белым мехом. Куда-то речка утекла С прозрачным серебристым смехом Над кем-то вновь стоит мороз, Зажёг раскатистые зори, Но чем краснее от мороза нос, Тем ярче от коньков узоры Кусты замёрзшие в степи, Стоят, укутав снегом ноги, Но потерпи, но потерпи – Зима сердита так с дороги Зачем бездомный душегрей, Притих под крышею сарая, Нет, пред зимою не робей, А вспоминай очарованье мая Оставив зеркало тебе, Чтоб ты могла в него смотреться, Когда пойдёшь к своей судьбе, Что проживает по соседству.
	ausdrucken
____Владимир Головин *** В воровское время, люди воровские, Недоблестное бремя, почти все переносили. Даже в синем небе, были мрачны тучи, В золотистом хлебе, был мороз трескучий. В воровское время, Осень затянулась, Погоняет племя, чтобы не проснулось. Во хмелю кабацком, да в бордельной неге, Ночью в чане адском, а днём тащи телеги. В воровское время, нет совести и правды, Даже братство тленно, от барахольной жажды. И в горах угрюмых, молнии взрывались, А на розах юных, осы подъедались. В воровское время, законы воровские, Полны клетки семя и начальники блатные. Этот нищий посох, снятой пенки тусклой, Но в полях широких – свобода доли русской *** Вот уже и конец ноября, Ажурный иней лежит у порога, Но ещё не пожухла листва, Завихряет её ветер строгий. Перламутром искрится трава, И чрез сосны зеркальное море, От побоищь геройских отдохнёт земля, И весь люд, кто не встретил горе. Уж метель порошит в окно, У природы ведь нет ожиданий, Но прохожие в тёплых пальто, Пробираются в глубь мирозданий. Что узнали за этот год, Кто мы в этом пространстве вечном, Может новый и сильный род, А может бывшая пыль в пути млечном. Городской гвалт почти затих, И опять год прошёл, как мгновенье, Разметал тучи встречный вихрь, Светит солнечный луч от забвенья. *** Сегодня полная луна, Мои органы не спокойны, Я не убийца, но она, Зовёт таких к дешёвой бойне. Моя же кровь влечёт к другой, Спокойной, рассудительной и верной, Ты недотрога, но в такой, Я чувствую всю страсть и тернии. И снова буду как дурак, Бродить один в пустой квартире, Возможно, твой сечашний враг, Любовью правит в микромире. Ты просчиталась, ничего, Хотела править у монодемонов на пире, Ещё красива, статна и без любимого, Чуть милосердная, чуть мстительная лира. Сегодня полная луна, Ты стала той, кем должно быть, Раба любви, условий, мнений, И в гороскопе не одна, Когда ж услышешь и мой стих осенний… *** Я знаю, ты сможешь, Володя, Из леса ты выведешь всех, Ты тоже Купидон при Синоде, Как Колька иль Славка из тех. И пусть Бармалей с Людоедом, Вцепилися крылья твои, Но, за каждым гуманным обедом, Не дай затуманить мозги. Я знаю, ты сможешь, Володя, Все фабулы им подвердить, Хоть ты и немного моложе, Не дашь ловкачам победить. И пусть Бармалей с Людоедом, На глобусе играют в козла, Волчат посылая по следу, Ведь хищник не может без зла. А ты уже в их хороводе, И с этой тропы не свернуть, Одного ты не сможешь Володя, Вобанк с паханами рискнуть. И пусть Бармалей с Людоедом, Ослепнув торочат пургу, Но дальний путь тебе уж ведом, И все согласны на тщетную игру
	ausdrucken
____Сергей Модин *** Семья большая, рождение и смерть, а жизнь, как есть - радости, напасти и оживлённая весна, и жатва летняя, эллегии осенний круговерть и благодать зимы запорошит ненастия мороз пугаючи трещит, метели вьюжат и заметают старые следы, мы забываем потихоньку горечь и утраты, пусть забвеньем вас досужит, в который раз светило солнце и ломались льды. *** и пусть куражится прихоть откровения, но без удач сереньких и облинявших, я снова занавес приподниму и эти утверждения в людской культуре обличу стеснявших и лишь блаженства сколь-нибудь не прочно, но силы роковые не медлят в нападении, покуда ты счастливец сверхурочный не доконай себя, как низкое видение что ж, пусть разные стихии отнимут маленькую радость наслаждений ты возрождаться научись чрез хаосы лихие и духа не теряй народных благодеяний. *** каждый город большой и известный, там кто платит - дальше живет, здесь приезжих больше чем местных, и река кровяная течёт каждый город большой и известный, красота со звеством обручены, здесь не надо любви небесной, тут к червям все обречены тут два берега необходимые и в нутри есть река чудес, а пути здесь неисповедимые - музыкальная сказка и жизни перст. *** Что мы такое по буквам читаем о созданьях мечтая новых многие формы жизни знаем из понятий уже готовых что есть начало и конец где нога человека вступила манит нас жизни венец источника неисчерпаемая сила * * * стресс - адреналин - движение виток за витком - дни, месяца, года везде свободное мановение приход, середина, уход, навсегда--- * * * эти улицы, разные лица, усмирил и природу бетон, тихим светом в телах породнится непутёвой жизни препон, отгорит и тоска в разгуле, а усталость учит отречениям, не в первой эти тёмные бури, подчиняющего продолжения и на ландшафтах отдышимся, от мертвячьей дрожи магнитов, но жаль что белиберда слышится, через дыры душевных санскритов. Белые киты (баллада) китобойная флотилия готовит снаряжения, кончилась идилия в бухте до забвения, был приказ команде в океан вошли, там на чёрном ранде белые киты и прибавив скорость, наводя гарпун, охотникам не новость белый кит шалун, выбрали побольше несчастие на шею и петляли дольше в страхе Одиссею гарпуны растратили выбились из сил, но а кит старательно вокруг носа их водил, и челнок захлёстывал океанский шторм и луной поблёскивал в небе тучь густом, но приказ дойти был и кита словить, он на середине выл хотел их заманить и команда крепкая бросилась вперёд, а гарпун последний капитан берёт подошли по ближе кит и сам устал, жертвою пристижа гарпунёр вонзал, из последней силы кит тащил челнок, на десятой мили сел на островок и палили с ружий в голову киту и командой дюжей рубили по хребту, только жир и мясо паковали в трюм в бухте стало ясно и торговый бум! * * * после каждого падения, начинается снова игра и как ни в чём не бывало в заколдованном круге борьба удач и провалов вымышленных, отпущения мира и вражды, комбинаций маниакальных из неприглядной нужды называешься ты явлением, приходя от боли в сознание, беспощадно-отчаянном рвении и пугает тебя незнания по лестнице карабкаешься, тянешь судорожно свой рот и снова и снова катишься с этих мнимых высот Папа в бурке (басня) сидели, долго думали ведь Рим всему глава, куда поедет Папа, где ждёт его молва он небыл на Кавказе и радостная весть всех облетела сразу, насторожилась месть вот мягко преземлился сей райский самолёт и в белом появился и как святой плывёт Кавказ народом гордый гостипреимных слез, джигит с поклоном бодрый, Папе дары поднёс старшины бородатые смотрели ему в глаза, он наслаждался лизгинкой и еле шептал - незя похолодало к вечеру и Папа бурку накинул, откушав, делать нечего, на утро Кавказ покинул на трапе, последним жестом отпустил грехи он всем и улетел с зюйд-вестом визит остался нем по Ватикану мирно он бурке той гулял, хвалил Кавказ козырный, на мессе в ней щеголял но вот случился приступ, вдруг Папа занемог и на восходе мглистом его забрал к себе Бог а бурку нищим отдали, новому Папе не поплечу, нищие бурку продали хандлеру поляку а тот на блошином рынке, поменял её на портфель, обрадовался новинке кассир киоска пан Вель но пан сторговал за понюшку оседлому русаку, взяв икону и хокейную клюшку и открытку с видом Баку вот русак однажды узрел картинку ей-ей на рекламе, как Папа в сей бурке сидел в Кавказской той панораме и выдумал он историю, что будто он родственик Папы, накрыла его тут же глория и в верх залез он нахрапом а там шубы песцовые зачем ему бурка овчиная, у него уже дом образцовый и кохана Мася-девчина сдал в утиль бурку наш Руслан её купил бродяга джигит, он теперь уже где-то Па-батыхан и когда-нибудь Рим и ему простит * * * так везде если ты приближаешься в другой регламент затей, на излишки натыкаешься и виляешь в течении дней если ты понял и принял, познав точно - что твоё, тогда не жалей что остынет когда нибудь и оно так везде по путям выживания, человек защищал жизнь одну и всегда сочинял от страдания, что прожил чуть счастливей в роду * * * пусть из всех возможных миров мир человеческий худший, что действительно может существовать не в вообразимости лучший чтобы кое-как сохраняться, утверждать пока утверждается, пусть рождает, живет, умирает, рождает на себе эту жизнь узнает
	ausdrucken
____И. В. Чурсин ________________________________Деревянное золото К открытию границы на первом мосту Пройдохово готовились долго, упорно и с полной ответственностью дела по обе стороны реки. Сколько пришлось вытерпеть разноцветным товарищам пока вся пройдоховская рать наурчится да разделит лавэ, не забыв и про восточных товарищей, и вот, наконец-то, этот долгожданный день настал собравший на праздничное событие тысячи народу. По скопившимся фактам и слухам, на левом берегу сначала должна состояться историческая распродажа белья, колбасы и других мелких товаров, а самое главное спортивных костюмов «Адидас» по 10 $. за штуку, которые на правом берегу недавно стоили 100 $., поэтому среди столпившегося народу было много молодёжи. Толпа неудержимо рвалась и напирала на полицейский заслон под командованием генерала Бирюка, видя с моста, что на левом берегу уже всё было подготовлено к праздничной атмосфере, и фейерверк и пивные киоски, и колбасные бутки парили жаревом и непременно большая трибуна для пламенных речей красовалась в пёстрых с белозубастыми улыбками плакатах с поздравлениями, и только потом уже начнётся распродажа. И вот ворота на мосту Пройдохово открыли, пограничники еле успели отбежать в сторону, как разъярённая толпа ломанулась через мост и прямиком направилась к трибуне; через десять минут вся площадь была битком заполнена людьми, большинство из которых имели с собой пустые сумки и торбы, а на трибуну вышли улыбчиво-строгие главные члены администрации г-н. Ребятушкин, г. Балаболов, г. Раздеваев и другие официальные лица (некоторые предусмотрительно одетые в спортивных костюмах от ихней фирмы) левобережного городка Адидаскино и хотел, было бургомистр Акулкиндер начать речь, как толпа с вытаращенными глазами хором начала выпрашивающими воплями скандировать: «Ади-дас! Ади-дас! Ади-дас!». На трибуне сначала кто-то пытался сказать торжественную речь – это был новый член пока неимущего округа г-н. Лотар Халимажный, и даже сумел произнести её под народное треволнения, но поняв что никого она не интересует, взмахнул рукой вверх и толпа с благодарно-жадными лицами бросилась по магазинам и к прилавкам ларьков. Это конечно было польстительно для адидаскинской администрации и особенно было безупречным доказательством дружественных намерений для местных адидаскинцев, которые уже почти без всякого скепсиса замешались в толпе правобережных спикульдяевцев и вместе с ними принимали участие как в утрамбовке вещевых баулов, так и вместе пили, ели, знакомились и обменивались мнениями, в общем, слёзы и радость явились настоящим доказательством целенаправленно натянутых естественных потребностей. А главное в финансовом штабе были все довольны оттого, что времечко снова пришло цены писать одни, а в отчётах давать другие, пущай кто докопается. Каждый день по мосту Пройдохово курсировали грузовики с контейнерами и толпы спикульдяевцев еле пёрли полные баулы с барахлом. Адидаскинцы, как и предполагалось, курсировали на туристических автобусах с разинутыми ртами по замечательным местам Спикульдяевки и сочувствуя бедным жителям, наслаждались живописной природой и внешним обличием правобережной архитектурой, сравнивали цены и экономическую выгоду для своего бюджета, которая предоставит возможность изготовлять новую продукцию, лишь бы не растащили раньше до следующего открытия ремонтирующегося моста. И так как взаимообмен махинациями, распределения ломтей и народных крох чем-то похож на обмен веществ в жизни каждого человека, питания и испражнения, то, новые люди администрации порешили сразу, что нужно людишкам побольше придумать увеселительных мероприятий. И пока они увлечённо разрешали недавние обиды путём теперешней компенсации, в плане развития Спикульдяевки да и Адидаскино незаметно забралась прискорбная черта праздношатания, возможно, передавшаяся от самих частенько праздношатающихся доктринологов, а когда спохватились, то пришлось снова выставлять г-н. Халимажного с пламенной речью и положа руку на сердце, чтоб ему поверили без сомнения: «Люди, давайте кто-нибудь пожертвует личным капиталом и создаст для народа деятельную настоящую работёнку, и всё равно будет или не будет сбываться продукция, зароем накрайняк в яму, как бывалочи, главное, что люди по-настоящему будут пахать и существовать, как трудовые коняги и прекратят метаться да обманывать себя по мелочам!? Так что не надо всё тянуть в грязь, мы и так из неё редко вылазием, а если когда и удаётся вылезти, то сами гляньте какие мы опрятные и сухие!» Естественно, что речь сказавшего не вызвала одобрения, так как высшим было всегда выгодно попрекать низших в отсутствии предприимчивости, неприспособленности и даже в леньтяйстве, что было вовсе и необязательно, а уж тем более подходило косвенно к высшим, однако высшие согласились, как всегда, лишь на частичные издержки, основная-то часть была в общее дело вложена, и порешили не менять своего выбранного курса. А торговля шла полным ходом во всех эшелонах, слоях и закутках. Тут ещё, как назло, сам г. Ребятушкин выступил с пламенной речью по телевизору: «Оно вот как значит выходит, – говорил он через раздутые ноздри, – Кто борется, тот победит своё тщетное счастьице, а кто не борется, тот уже проиграл!» Зачем он такую нарочитую декларацию нёс людям было не совсем ясно, ведь об этой надутой тенденциозности долдонили все его предшественники, но было понятно лишь одно, что раз он такое говорит, значит скоро, как и после предшествовавших тогда, начнется или обдираловка кожи или ещё того хуже, но пока всё идёт путём, даже в благородной форме и без следов, а это самое главное в великих делах. Через пол года все базары прибрежных районов были полны спекулянтами разной одежды, стирающими средствами, дешевыми электротоварами, бижутерией и игрушками и т.д. и т.д. Остальные спикульдяевцы старались проникнуть в глубь Адидаскино и налаживали поставку залежавшегося товара и конечно вели дипломатический обмен и продажу дешёвой рабсилы. Прошёл год и в некоторых районах Спикульдяевки распространился слух, что будто их столицу хотят переименовать на Адидаскино-Спикульдяевку, и тут же радикальные предводители вступили, сначало, в теоретическую борьбу за патриотические нормы, после чего господа Ястребковы и Филиновы организаторы всех товарных инстанций решили ненаперать устарелыми анти контраргументами, выделить материальную поддержку радикалам «Покусаевцам», как одной из главных ячеек общака, в том числе повысив зарплату их предводителю г-ну.Тигропчёлкину, и учередили повременить с переименовкой правобережья, но с администрацией Спикульдяевки договорились о том, что в цветовой колорит флага будут включены адидасовские элементы, без коронки и общипанного, но крепкого беркута с готовностью смотрящего на запад, чисто идеологически, да так это обмозговать, чтобы спикульдяевцы не особо раздражались от этого частичного изменения и глядели на всё не однобоко. Так прошёл ещё год, за ним другой, третий, и всё катило чин-чинарём, у «могучей кучки» накопилось денег – куры не клюют, проводились увеселительные праздники, а в торговой сети преодолевались нахрапистые казусы и обыватели помаленьку свыкались с обновлениями, да бродили, облизываясь на гастрономические, бакалейные и модные товары, иногда, на подрасчитанной распродаже что-то приобретали урывками для себя и детишек, и тогда гудел весь двор. Общество искало и привыкало к нахлынувшим новым основам для жизнедеятельности, а большинство чувствовали себя где-то радостно, в чём-то жутковато и сомнительно, кое-где с урывками и исподтишка, и в кое-чём все осложнения входили в обиход обывателей и в большей мере уже признавались, что называется, своими, а все казусы и «масштабные афёры» стали похожи чем-то на лозунги ошалелых дней, и о них всегда заботились, лелеяли и поглядывали на членов предводителей администрации. На их лицах сияла радость. На всех базарах и в новоиспечённых супермаркетах не прекращался торговый бум, где формировалась большая часть нового культурного общества и обыватели подавляющим большинством окрестили его – Спикульдаскиной средой, в которой отражались разносторонние азы двух или даже трёх культур, однако, было занимательным именно то, как многие спикульдяевцы переметнулись сознательно изучать нравы и язык адидаскинцев, но на своём языке они могли только изысканно материться, несвязно осмеивать и с долей зависти что-нибудь выпрашивать, а это было наруку адидаскинцам, ведь приятно же ощущать себя дальновидно-расчётливыми друзьями. Безусловно, по началу всегда появляются «неблагонадёжные» люди, как их пришлось воротилам назвать защищая своё поприще, ненадёжных стали отлавливать и высылать за Кудыкину гору и в ту область где раки зимуют или где Макарка телят ещё не пас, но спикульдаскинцы временами протестовали, мол, было ужо, сначала было бы не лишним истинные признаки этой самой неблагонадёжности определить с большой точностью, ведь многие воротилы в этом перечисляли скорее указания своего личного темперамента (впрочем, как и во многих делах) нежели действительные твёрдые основания, а народец-то тоже не с дырявой памятью и знает, что многие из указанных ими признаков и фактов в целом мире принимаются, как вполне благонадёжные, об этом и любой шут гороховый подтвердит. В общем, решили прожорливые мозолики особого ходу не давать народному мнению и придумали уйму своих требований. Однако спикульдасовцам и это было не ново, так как ещё деды говорили, что если бы человек и принудил себя согласовать свои внутренние убеждения и требования современности, а в неясные времена они до такой степени изменчивы, что и эдакие требования, в точном смысле слова, названы таковыми быть не могут, скорее напоминают о случайностях требующих угадать их, как в Лотерею, но делать было нечего и большинство согласилось с одним условием, чтобы адидаскинцы дали возможность повкалывать на них и узнать о их жизни, а игра в Лото стала национальной игрой и все детали для неё выдумал директор базара г-н. Абракадабрин, это тот, что главного напёрсточника и картёжника Славку Жиртреста сперва за шкурника принял, а Славка и сам не очень-то любил умеренных и аккуратных этикетов, да и в шкурном вопросе был он скромнее, чем многие базароведы, ведь он и школьников в боевые бригады сформировывал и девчушек в красавицы протежировал, и даже нищим художникам с музыкантами помогал, хотя и пожрать он любил много и выпить иногда сполна, как полагается пособникам социально-крестьянским демократам с идейными тревогами в душе и с подкрученной либеральщинкой в подсознании. А уже через пять лет самые отъявленные спикульдаскинцы стали баллотироваться в хозяйственно-пройдохинский совет на высокие посты, некоторые обогатившись переехали в Адидаскино жить, работать и служить, и главное многим иммигрирующим и завербованным батракам представилась возможность расплодиться и даже кровосмешаться с местным населением, и вообще повлиять на чуть не вымершую плодоносность социальнообеспеченных адидаскинцев, которые от ускоренного прогресса почему-то артачились и даже боялись без стимула «дашь на дашь» плодиться. Видно чуяли люди, что приспособления к рациональному режиму во имя самосохранения, слишком уж болотом отдаёт, да и разве возможно с бескровными проектами на путях к социальной гармонии ожидать отличного результата. И вроде бы всё шло намази, однако, в подзатянувшемся застое выявилось много противодействующего неудовольствия и даже какой-то не спикульдасовского злобострастия, мощно возросла преступность, мошенничество, проституция, наркомания и мнительно-серьёзное шутовство в отношениях граждан, да ко всему возросло достаточно проблем на почве, как прожиточного минимума, так и всякой работоспособности, впрочем, при таком свободновыражающемся развитии материально-культурного и жестко-правового обывательского характера спикульдасовцев, незамедлительно отреагировала администрация и уже буквально через месяц было намечено открытие следующего моста «Бирюлькино», соединяющего обабережья. Нужно добавить, что любого сорта бирюльки на всех мостах служили привычными и нужными бирюльками в куче исторических фактов, которые были размашисто зафиксированны учёными свистунами и старательными студентами. Радость стояла в Табакопудрино неописуемая, как и при открытии первого моста, только уже с современными феерверками, шлягерной музыкой и распивочно-шашлычными вигвамами, повзрослевшей молодёжью и постаревшими старожилами, но самое замечательное было то, что большинство табакопудринцев были одеты в первостепенную одёжку от спикульдасовцев, а те в свою очередь уже выглядели солиднее, как когда-то одевались адидаскинцы, что же касается спортивной экипировки (костюмы и красовки разных сортов), за их употребление можно не переживать ещё лет двадцать, так как даже годовалые малютки были одеты в спортивную оболочку и красовались на руках у гордых и периодически жаждущих открытой распродажи родителей. Но утверждать о том, что один народ присвоивает от другого современные понятия и идолы было бы не совсем справедливо, так как на обоих берегах проявилось индивидуальное и самостоятельное целое, что было естественным в любой животной среде, даже открытое пенкоснимательство и взаимообменное воровство культурных проектов с фальсификацией даты изготовления (эту мода пошла из западных стран), то есть это было обабережное соревнование «кто первый цапнет кусок пирога», всё с теми же криками: "Даёшь новьё!!!", - а чтобы никто не заподозрил этого сразу была выведена резолюция против «предательства» страстно неугомонных подозревателей о «выведении отборных яиц», кому не досталось кусочка, так что даже были драки и убийства среди взрослых школяров, да и в самом прожорливом прогрессе, чуть не заблукавшем в помрачительном тупике, произошла переориентация и в ней многие участники ушли в почётную отставку сытыми и чуть обиженными, а многие неутомимо с чётким воображением продолжали совершенствовать продуктивно беспредельный мир за счёт предшественников, в котором явно ещё проявятся ростки истины, добра и красоты, как плоды одного древа человеческого. И снова свершилось историческое благоденствие, снова удовлетворилась естественная потребность правобережья, и ублажилось неутолимое самолюбие организаторов во многих отраслях существования, начались поползновения взаимообмена историческими и культурными ценностями, которые доставались из заначки, когда это требовалось для какой-либо гарантии. А по истечению полу года, как только спал торговый накал, в бытовой среде от Спикульдасово до Табакопудрино появилось мнение, что такое «содружественное объединение» просто так даром не пройдёт и что обязательно оно связанно с какими-нибудь жертвоприношениями, но вот когда это случится, пока никого не интересовало, так было всегда легче воспринимать мелькающие моменты обывательского счастьица от мала и до велика. Ко всему, в трагисчастливой суматохе на мосту произошло героическое несчастье, затоптали мужчину и сбросили женщину с моста, но администрация сразу же распорядилась, чтоб этих героических жертвенников запечатлели в памяти обабережья; мужику Фоме Неверущему сделали мемориальную доску на левом берегу, а напористую женщину Терезу Шлюхину основоположницу тайных борделей в тоталитарном режиме (и даже заграницей) нарисовал лучший художник-бородач Севастьян Букин, их лики можно отыскать в музее, который недавно отреставрирован на деньги всё того же напёрсточника Славки Жиртреста, ну а местные детишки там всему учатся и в гимназиях играют на переменах то в трясучку по рубчику, то в рулетку катают и «в очко», то девок подстерегут в раздевалке и лапают или по карманам шарят, даже нашлись такие школяры, которые увидели, как на верху идёт, так и они обложили беспомощных однокашников мздой (бутерброды, жвачка, сигареты и обеденные деньги), но учителя физкультуры и трудов Илью Яфимыча Оттяжного до сих пор школяры бояться за жгучие щелбаны и стараются всё что внутри школы и на улице, по закону справедливости делать, хотя в отбитых головах у многих уже планы на будущее. А родившимся первенцам при обабережном размножении в виде поблажки присвоили ограниченный, но верный статус «двухгражданственности», их родителям подарили по швейной машинке «Дятел-65» и разрешили съездить аж в глыби левобережья затовариться шмотками, колбасой, дезодорантами, полными бутылками, и конечно каталожными азбуками. В общем, простор для применения почти все нашли и стар и млад, вот только спасительный ли он, об этом скепсисе мало кто думает. И за то спасибо!, что воротилы обабережья хорошие пионерские лагеря для ребятишек построили с патриотичными названиями «Нефтяная босота», «Юные крамольники», «Воронята учатся летать» и «Медвежата» (это было воистину беззаботное и чудесное времяпровождения для школяров), а неподалёку от них виднеются психушка, тюрьма или зона строгого режима, так сказать с педагогической целью, но будущее показывает, что это не особо эффективное средство, во всяком случае, не для всех. В летний сезон все лагеря полны школярами и культурная программа очень интересная, особенно когда приезжают делегации с левого берега и оторопевшие бродят гуськом по лагерю осматривая обстановку, а что бы на них не нападали пионеры и не воровали или не выцыганивали заграничные безделушки с провиантами, у дружественных лиц всегда имеются в сумках полные пачки значков, эмблемы левобережья, открытки с обворожительными картинками, пёстрые сигареты и, конечно, жвачка – это была самая лучшая добыча и гордость для юного пионера. Естественно, что обеспеченным делегатам не удаётся всем поровну разделить привезённую наживку, от того они стараются её выкидывать горстями из окон уезжающего автобуса, который преследуют школяры до самых ворот, набивая выброшенными снадобьями карманы, спорят и дерутся, а когда ворота закрываются, и дежурные старшегрупники отгоняют обделённых пионеров от высокого забора, тогда начинается вселагерная показуха добычи и обмен мнений, от мала и до велика. Ну а самые главные едут с делегацией на банкет в городской ресторан «Разгуляево» да солидно обжираются и упиваются до утра по обычаю правобережья, а на утро с бычьими глазами и в чёрных очках отправляются дальше с проверкой по лагерям и городам под девизом «ассимиляция культуры» – это у них своего рода «проект». Так и пролетели почти двадцать лет, в которых враги стали друзьями, и наоборот, все недавние столетние секреты хранились за семью печатями, чтоб ни кто не догадался, как ломти делили и сколько людей сгноили, а уже в молодом поколении появились ещё некоторые характерные черты от адидаскино-найковцев, ботасо-карховцев, и по всему правобережью расплодилось множество филиалов, в которых кропотливо трудились спикульдаскинцы и табакопудринцы говоря на технологическом лексиконе адидаскино-найковской системы, но веселились они по-своему да всё время ожидая следующих поползновенных изменений в правобережную жизнь. Культура была под экономическим контролем и в простонародии её стали шутливо называть «Деревянное золото», и хотя это явление не совсем нравилось им, во всяком случае было лучше, чем «деревянная фига», а некоторые старожилы поговаривали, – «лучше уж шоколад с солёным огурцом иногда, чем колбасу из копыт и глины постоянно, главное многие поняли, что любить Родину – это не только подмечать всё внешне хорошее, а и натурально плохое!»,– но в традиционные праздники ещё многие вспоминали о тех независимых фиговых временах, потому что в деревянно-золотом окладе стало безусловно чуть получше, однако люди преобразились в какой-то не похожий на себя вид и даже в неизбежно подражательной отчасти отрицательной полнокровности как внешней, так и внутренней, но главное прошло время и люди ещё чему-то научились и что-то поняли, так же как и левобережные когда-то, а это всегда было эффективным средством для внутренней и тем более внешней политики, религии, финансовой экономики, значит и сознанием и судьбой человека можно вовсю управлять раз уж представился случай. Однако, кажущееся согласие, достигаемое облегченным и преднамеренно-добродетельным путём, всегда было внутренне ничтожно, так же как и быстро достигаемая внешняя гармония во многих слоях общежития, чувств и психологии людей. Партийных ячеек развелось, как собак уличных, и все распределились по склонностям, да за каждую патентированную выдумку получали сколь полагается по установленному закону распределения труда и способностей. Но, как нам всем известно, многие предприятия в чьих-то способностях не нуждаются, только в тех, которые дешевле и выгодны предприятию и облегчают существование начальства, так что « ветхая и эффективная работоспособность» останется обезличивающим крэдом всех концептуальных достижений, которые в скором времени даже узаконятся и в ещё более заострённой форме обнажится. Тут уж ничего не поделаешь от того, что в характере обабережья уже давным-давно закрепилась любовь – не пропустить случая и попользоваться хоть чем-нибудь за даром, и даже не казалось, а было в порядке вещей, если бы в каком-то месте били за даром, то они и там не отказали бы себе в дармовом удовольствии, хоть даже поглядеть и почувствовать боль, как кого-нибудь лупят, это уже национальных характер. Некоторые братушки дошли до того, что из подследственного изолятора уже вели переговоры с магнатами недвижимости, а те в свою очередь упразднив акционерную деятельность, начинали пописывать мемуары о своей нарочитой жизни с переодеваниями, другие же возводили не стесняясь умеренное насилие в степень жизненного регулятора, да гуляли на взятых в прокате игрушечных лайнерах по теплым странам, на все стороны куда приглашали богатые партнеры, это была представительная обвёртка, и хотя это считалось противоречивым фактором, что принятый и установленный закон нарушают впрямую и косвенно, как принимальщики, так и приближенные к ним, по крайней мере, можно было сказать, что в общем каталоге жизненных благ, составляющих необходимую принадлежность существования любого развитого человека, значились и блага спекулятивного свойства, людям было свойственно радоваться и скорбеть не только по поводу личных удач или невзгод, но и общечеловеческих, которые справно для подтверждения демонстрировались уже по разделенному телевидению и в пёстро-ликующей мировой прессе. А вот на днях, после посещения представительной делегации из Таптыгино-Пенкоснимавского государства во главе с Борухом Ипатичем Колумбовым-4 заявился в Адидаскино бывший строитель соц-бухаризма сам Макар Андроныч Колобродов-3, и его уже меж собою называют «балагурный мессионар»; встреча была трогательной и на самом высшем уровне, левобережные кореша пообещали ему найти молоденькую милашку и включить его в план дальнейших праздников, как их ультро-желторотого помощничка, а Ипатич Колумбов хоть и походил внешне на замухрышку, однако он тоже остался доволен от радушного приёма и напоследок сказал многозначащие слова: «Жребий брошен господа, уже достаточно сошло с геройской арены наших корешей. Да будет нам, что бог даст, эх и поколобродим мы ещё чуток!», и громко чихнув картофельным носом, пообещал вновь посетить левобережье и кратко изложить колобродные планы левобережным колобродникам относительно взаимных выгод, особенно созданием уже общественных банков «без ехидных злоупотреблений», упорядочения управлений и т.д., да в пару словах добавил: «Э-э, а ежели кто вякнет о всяких там грубых «хищениях по-крупняку», то я только бровью поведу и не станет того, так им всем и передайте горемычным, что все практические понятия «плотоядных палачей» ещё существует, э-э, хотя они один другому рознь, я ведь понимаю развитие цивилизации, а богатств наших на всех хватит и пущай не скалятся шакалята на наш бюджетный пирог и всякие обиженные, рисковать надо было когда делили, а не дома под юбкой сидеть да всякие умудрённые советы со стороны давать, понимаешь ли, вот дорвётесь к кормилу, тогда уж ваша очередь! Ребята, ляжем костями, и наша возьмёт, господа, не посрамимся, али как?!» И все сразу подтвердили, подмахивая головами и хлопая в ладоши. Говоря по совести категория образа всех таких людей (их предостаточно и они все рядом, ждут момента) представляется наиболее мучительным, опасным и совсем даже не невинным, что они недавно были народными сочувствователями и затем переоблачившись, внезапно ворвались и впились в своё же народное тело, а то что их и раньше замечали многие люди и добродушно пародировали их безалаберность этому не придавали значения, а точнее были придавлены, как бы подготовительным курсом, и вот уже ничего нельзя изменить, хотя честным и справедливым людям столь же не свойственно злопыхательство и мстительность ради эгоистических личных интересов, сколько они естественны во всех оголтелых людях, но и они в скором времени сотворят плотоядные благоденствия и, по-видимому, наконец-то угомонятся и приобретут прекраснейшее положение, да по телефону или читая с листа будут чванливо давать советы, что нужно утвердить или искоренить, сколько и кого истребить, а ко всему постараются забронировать себе местечко для могилы у магической стены – это заветная мечта всех. Искренно жаль мне таких людей, и жаль именно потому, что, в общем-то ничего они не изменят (кроме конечно того, что многие формы станут округлыми и более компактными), как бы о них не старались утешительно размалёвывать заказные писаки, и конечно, грамотный читатель вправе упрекнуть меня в том, что и я сам пользуюсь дарственной лицензией литературных праотцов, т.е. говорю отчасти, как бы через них в наше коварное время 21 века, а о новом мире косвенно, он даже вправе от собственной духовной голодухи сетовать, как и многие другие, мол, давай навьё, давай книгу жизни «Как жить?», а не то, что нам темноте уже известно из идеологически-мутных источников, которые отличаются лишь обвёрткой; ну во-первых, он явно что-то просмотрел в моих произведениях или искал другое, и тут уж я не виноват, что наши мысли и в современное время так сходны выйдя из памяти моего русского подсознания, и конечно у меня есть масса других поэтических мыслей, которые наверняка пригодятся в незримом будущем, но с ними читатель встретится в других моих произведениях, впрочем я уверен, что и у праотцов так же происходил процесс духовного развития, и они давным-давно определили сущность людей различных категорий до сегодня соединяющиеся с международными идеями и запечатлённых в энциклопедиях т.е. в каталогах «Кто и что сделал», где запечатлены все логические выдумки (механические, астроном-, электра-, фото-, видео-, научно-, гастрономические и т.д.) и так же спонтанные создания человеков, и ко всему нам известно, что в жизненном единичном случае может отражаться множественность, и наоборот, а во-вторых, ведь тот докопавшийся знаток в защиту иных сравнений ещё больше усугубляет свои силлогические понятия для других, так же существуя в действительности и являясь, к сожалению, лишь третичным продуктом ещё большего пенкоснимательства, как та охотничья собака, которой бросили кость или указали добычу, и которой от заученных команд трудно догадаться не только о том, что в тот момент раздумывал или куда ещё смотрел охотник, но и о непрерывающемся мозговом процессе вообще, однако чуть позже понимающий, что человек может ещё столько насоздать, ого-го, и в тоже время каждая страна как-то уж слишком жадно и по-ребячески всё соревнуется в солидных расхищениях (разумеется, не всё существует на воровстве), а к тому же подвиливая хвостом уже зная, что все указанные практические деятели ещё нахальнее действуют по прошедшим образцам, так как это быстро удовлетворяет потребности и не надо много думать в живой действительности, в которой и мы все существуем (как бы не было порой мучительно), и наверняка, по этим же образцам будут существовать другие поколения, которые отыщут и в наших произведениях крупинки, а может быть даже цельные идеи для себя и оповещающие о жизнедеятельности ново-ветхих предков. Разве это не тема для сравнения и просто честного занятия, где нету закабаляющих фальшивых надежд, на почве которого созревает что-то личное для всех других желающих, без напущенного бахвальства, подхалимства и литературно-политического фуража с псевдоприличием, в характер которой ворвалась и засела общественная мнительность, убивающая и словом и делом, как говорится, из-за стадного первенства, причём от мала и до велика. Не смотря на всю грубость и безнравственность, которую допускали политико-экономические соревнующиеся, оправдательной стороной являлось то, что, сделав почти всех кажущимися обеспеченными и довольными людьми, и очень редко порывающимися отнять у другого его кусок, наступило время застоя, а большинство людей одичало, сделались ленивыми и беспечными, но ещё не утратили до конца инстинкт запасливости и предусмотрительности. И только «патриотичные» главари катались, как сыры в масле, желая и получая в излишестве, что им хочется и что они лишь отчасти у других подсмотрели, но ведь они-то и рисковали открыто, а все остальные разделились по группам – облизывающихся, завидующих и получающих в меру, и таким образом вопрос о нравах и уравновешении жадных аппетитов разрешился, но в глубине уже ощущалось как накапливается дичающая неудовлетворённость, а к тому же и привычка шарить по сумкам и карманам вошла в закономерную причину обоих берегов и лишь со временем приняла другую форму. Вернёмся к левобережным; здравомыслящие соседи и без того были довольны ходом событий и непрерывному приливу и отливу капитала со всех щелей, но они ещё слегка ломали себе голову о том, что о ихней жизнедеятельности уже собраны библиотечные тома в секретных службах, так сказать чтобы они не зажали навар и подготавливали выплату неустойки, ну а когда Гарх Яфимыч Федотоиванов пообещал, что цеховыми курлыкающими писаками из этих томов будут созданы героические мемуары, тогда-то и восторжествует фонтанчик справедливости, а щас рано пока о ней зарекаться, и в знак поощрения комиссия «Прошедших ошибок» подарила от концерна «Плодотворных результатов» правобережным глашатым по медали «За высшую юркость» и «Вы – наши Федоты!» с брильянтами, что обозначало: «Вход в первые ворота для вас свободен! Милости просим господа Колумбовы и Колобродовы, мы сами такие и вам поможем, у нас-то сливкоснимательная рука набита, а это уж вам не простые пенки, так же как и у вас. И мы уже все имеем вакансию не просто порожних бутылок иль банок, а вместительных кувшинов и сосудов, знать тепереча без всякого конфуза мы будем дребезжать, звенеть и сосуды наполнять, мы ко всему готовы!». Затем, они расписались в книге приездов и отъездов «Мы тута были и мёд пили», шикарно поужинали свининки и баранинки, тяпнули по фужеру «беленькой» и коротко покалякали на важную тему «откуда, куда и зачем», да улетели в родные края, ведь там их заждались и важные дела, и баня с пивком, балыком и девками, и какие-нибудь выборы и делегаты с неугомонными выдумками, и, непременно же правобережный народ, а ко всему, как говорится, дома-то и всякие бирюльки, особенно серьёзные, успокаивают любое праздношатающееся, истерзанное той грызущей тоской и гнетущей пустотой охолодевшее сердце с великим и храбрым умом, необходимо окрашивающие жизнь с беспросветными тревогами и вехою местью за самоотверженность. На посошок снова к микрофону подкрался Лотар Халимажный и зачитал напутственное письмо из исторической азбуки, – «Дорогие дети – переселенцы, беженцы и батраки! Я и сам, с дура ума в юности перебежал ч Запада на Восток, и карьеру на этом сделал, и кусок имею, и вообще… Как только вы впервые вступите из своего родного отечества в чужую страну, будьте смирными и послушными, мы понимаем, что прежние места были для вас святыми: природа, любовь к идеалам и истории, государственная опека и всё такое, несомненно, что это всё вас сделало таковыми, но и та страна, в которую вы, любезные дети, так охотно рвётесь, тоже сделается для вас дорогой и святой! Пригласив вас в свою империю, под наше покровительство, будьте, уверены и доверчивы, и если вы будете всё соблюдать: верность и преданность, и прилежание, и предписанное трудолюбие, заботливо, чутко и безотказно, то и все обещанное нами, наверняка, исполнится, мы приветствуем вас: добро пожаловать!». После бурных оваций праздник продолжился. А на утром, после похмелья, было решено отложить на два года «воссоединение» и подписать договор о выводе войск. Впрочем, не только соединство финансово-хозяйственно-политических интересов скрепляют народы, а прежде всего единство сознания и общие редставления о жизни вообще. Вот вам одно из исторических циклов «Деревянное золото», с её благонамеренно-хищными героями, тенями и живучестью идеалов прошедшего, перед приближающимся началом новой эры. 1990 г.
	ausdrucken
____Владимир Батшев _________________________________из романа "Вещие Сны" Глава первая Оболешев. Люблино. Старый дом Да, что ни говорите, а здорово зимой жить в деревянном доме! С мороза войти в прихожую, смести снег метлой с ботинок и брюк, отложить портфель на старый сундук, приспособленный под диванчик, раздеться и припасть ладонями к горячему кафелю печи. Конечно, печь — газовая, там где раньше трещали дрова — горит пламя горелки, но очарование плиты, деревянных стен, низких окон не пропадает, а наоборот, обволакивает тебя удивительным спокойствием. Дом старый, двухэтажный, четырехквартирный. Но кроме нас и мрачного соседа сверху по прозвищу Шептун, никто в нем не живет. Второй сосед сверху постоянно обитает у жены, а баба Гапа умерла три месяца назад. Человек из райисполкома заявил, что в следующем году дом будут ломать, так что пока никого подселять в бабкину комнату не станут. Это «пока», как я понимаю, продлится до момента слома. Да и кого заманишь сюда? Лимитчики, и те предпочитают каменные общежития со всеми удобствами, а не «удобства на улице». Это наша беда, но мы терпим — все равно ломать будут. Хорошо, что колонка во дворе... Руки у меня согрелись, я снял шарф, стянул свитер, посмотрел в зеркало. Старею. Уже седые волосы появились. Зуб сломался. Щетина двухдневная. Губы потрескались. Хотя нет, ничего я не старею. Тридцать три есть тридцать три. Пора распинать. Расставил ноги, сцепил руки — вздохнул, задержал дыхание, резко выдохнул через рот. Очищающее дыхание йогов. Еще раз. Ну, вот и прекрасно. Чувствую себя бодро и спокойно. Спокойствие от снега, зимы, хорошего настроения. Помню, как не хотелось переезжать сюда, к бабушке, из Москвы. Ну, что такое — ни город, ни загород, ни то ни сё... А приехал, пожил, отдохнул — да еще как! — и не захотел уезжать. Может, гены сработали — тоска по селу, природе, дереву и земле? Правда, никогда этого я не чувствовал, но гены могут проявиться неожиданно. Надо побриться, конечно, прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Бороду отпустить? Нет, хватит нам и Пара-нова, моего старого, еще со школьной скамьи приятеля. Вот у кого седины так седины! Пол головы седая, а борода чер- ная. Феномен. А ведь ровесники. Моя седина — так, детский лепет, иллюзия, майя, как говорили древние. И волноваться нечего. За жужжанием бритвы я не расслышал, как пришла Люба с Димой. Димка был весь в снегу, смеялся, не давал себя чистить да к тому же держал в руках неизвестного черного кота. Кот спокойно осматривался и не предпринимал никаких попыток к бегству. — Мне, кажется, я поседел, — осторожно сказал я Любе. Она посмотрела из-за спины в зеркало. — Ничего подобного. До Паранова тебе далеко. — Вот и я думаю, что далеко. — А что — тебе уже делают замечания? — Да нет, — отмахнулся я и отвернулся. Действительно, сегодня один человек, встретив меня в институте, сказал, точнее, сказала: «Не видела вас три недели, Александр Николаевич, вы просто изменились, похудели, седина появилась...» Я взял с сундука портфель и пошел в комнату. Димка кормил кота. Тот спокойно, будто у себя дома, ел мойву, урчал, облизывался. — Оставляем кота? — спросила Люба. — Оставляем, оставляем! — вскочил Димка. Кот, понимая, что разговор о нем, поднял морду, раскрыл пасть и завилял хвостом. — А кто за ним ухаживать будет? — Я буду, я буду! — заверил Димка. — Ладно. Оставляй этого Ханаяна. — Как? — Ханаяна. Ханаянский кот. Димка схватил того на руки, прижал к себе, стал гладить. Кот воспринимал ласки как должное. Удивительно спокойное животное. Или равнодушное. Ханаян. Хорошее имя при-думалось. Само выплыло из подсознания. Я закрыл дверь в комнате, уселся в кресло и закрыл глаза. Опять все повторилось! С потрясающей закономерностью — через три недели. Почему такой срок? Непонятно. Но это четвертый раз. Я открыл тетрадь, быстро пробежался по страницам. Точно — вот дата, три недели назад. Дима приносит кота, я я называю его странным именем. Имя-то и всплыло — Ханаян. Дело в том, что несколько месяцев назад, точнее — год с небольшим — впервые я заметил странную закономерность. Все, что я видел когда-либо во сне, — сбывается. Ну, разумеется, не все до мельчайших деталей, но события, выпадающие из ряда, — например, появление в доме кота — обязательно. Обратил я на это внимание после странного случая, произошедшего со мной незадолго до прошлогоднего дня рождения. От вокзала мой путь лежит на другой конец города. Я могу проехать одну остановку, сделать пересадку (все не выходя из метро), доехать до «Новокузнецкой» и опять же сделать пересадку. Могу иначе: по кольцу доехать до «Октябрьской», а там, сделав переход на радиус, добраться до «Академической». Неожиданно я задремал в метро. Помню сквозь дрему: прошел мимо революционных статуй «Площади Революции» — они запоминаются. А проснулся я, когда переходил с «Октябрьской» на радиус. Разница во времени оказалась в две минуты... Но я же точно помню статуи на «Площади Революции». На работе Мстислав Иннокентьевич Вершин поинтересовался, почему вчера я не зашел к нему. И где я был вообще. Разумеется, я находился на службе. Но что-то мне не понравилось в его тоне, и на всякий случай я сказал, что у меня имелся неиспользованный отгул за картошку. Он успокоился, а я заволновался. Вчера я был на РАБОТЕ. Я это помню. Знаю. Уверен. Мы проводили серию опытов по теме 26/08. В лабораторном журнале стояли цифры «3», «4», «5» и мои подписи. А сегодня — седьмое сентября, 7 сентября — так на электронных часах над входом в институт, на газете, на календаре. Подписи моей под вчерашней датой также не было. Вчера меня не было на работе. Я ничего не знаю. Не уверен ни в чем. Ничего не помню. Но вчера я был на работе! Стоп. Я вышел из дома, взял из ящика на калитке газету... Вот она, в боковом кармане... Число? Пятое сентября. Рванулся к телефону, еще ничего не понимая. — Люба, — спросил, — какое сегодня число? — Мог бы поздороваться, — сухо ответила жена. — Привет, — понимая, буркнул я. — Если ты так заработался, спроси у кого-нибудь. — Я так и сделаю. Она уловила сомнения в моем голосе. — Что случилось, Саня? — она всегда чувствовала мое состояние, недаром мы прожили девять лет. — Все нормально, — попытался успокоить, но не тут-то было. — Почему не звонил? Тебе нельзя звонить, так мог бы сам... Дима беспокоился... — Нет-нет, не волнуйся, я скоро приеду... — Кончилась ваша контрольная серия? — Закончили. Ты не беспокойся. Я заработался, голова кругом. Я скоро приеду,.. Значит, меня все-таки вчера не было дома. Где же я был? Я сел в метро... Стоп. Здесь разгадка. Другая линия. Но почему я оказался на другой линии? Где я находился целые сутки? В памяти не осталось ни кадрика. Лишь ощущение дурацкого сна, из которого не помнишь ничего. Но что это за сон? Этого сна в моей тетради не оказалось. Да его и не могло быть, поскольку в тетрадь занесены лишь домашние сны. Те самые сны, которые с потрясающей закономерностью повторяются через каждые три недели. Но уже наяву. Наяву ли? Время ли разгуливать? Лучше спать и спать и не видеть снов, — неточно процитировал поэта и понял, что сны — дурацкая штука, особенно последние месяцы. Глава вторая Оболешев. Паранов. Леснов — Прошлое Двадцать с лишним лет назад они учились в одном классе. Им повезло, если так можно выразиться, — в классе на тридцать девчонок оказалось трое ребят. Но им тогда было не до них. Это был год политехнизации, и связь с жизнью школа проводила с помощью Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Два раза в неделю они проходили производственную практику в хранилище — подбирали книги, сортировали, но больше всего — читали. Спрятавшись от начальства в полутьме стеллажей, глотали пожелтевшие страницы старых журналов и газет, открывая для себя забытых писателей, факты и чудеса истории. Пришедшие в девятый класс из разных школ, несмотря на разницу в социальной среде, они довольно быстро подружились. Все трое были мальчики из хороших семей: Оболешев из семьи морского летчика, Паранов — из семьи инженером, а отец Леснова в то время считался одним из ведущих Литературоведов. Если Оболешен увлекался спортом и единственный в школе умел танцевать модный танец «твист», то Паранов смозабвенно уходил в исторические изыскания, подчас "изобретая велосипед», а Лесков — писал стихи и рассказы. В конце девятого класса, когда шестнадцать лет, кроме паспортч дали каждому сознание собственной значимости, они составили шуточную таблицу, в которой, учитывая собственные возможности и желания, попытались представть себя через семь лет. " 1. САША ОБОЛЕШЕВ — кончит (будет кончать) вуз. Мастер спорта (бег на длинные дистанции). Жена (длинноноги и блондинка), кооперативная квартира (подарок к свадьбе), дача (тоже подарок), машина (тоже подарок). Заводила любой компании. 2. ЯН ЛЕСНОВ — кончит (будет кончать) МГИМО или университет. Известный новеллист. Знает несколько языков (кроме основных европейских, может быть, нечто экзотическое — японский, к примеру). Масса поклонниц, приятельниц, подруг, но ничего серьезного. Все блага (житейские и материальные). Жена (длинноногая блондинка), но это позже. 3. ВОЛОДЯ ПАРАНОВ — кончит (будет кончать) истфак. Известный популяризатор белых пятен истории. Может, уже пыпущена книжка. Жена (длинноногая блондинка). Очки давно не носит. Но завел бороду и усы.» Найдя эту анкету в старых школьных тетрадях, Леснов при встрече с однокашниками предложил набросать положение дел на май 1970 года. Затем, сравнивая обе анкеты, кто-то из них издал нервный смешок, кто-то с трудом подавил горечь. Но в целом новый анализ не испугал и не испортил настроения никому. «АЛЕКСАНДР ОБОЛЕШЕВ. Взяв академический отпуск, уехал с геологической партией в Туркмению. Цель поездки — заработать на кооператив. Подтекст поездки — отдохнуть от скандалов жены. Он учится в МЭИ, но намерен уходить, потому что занимается не своим делом (как он считает). ЯН ЛЕСНОВ. Его проекты и мечты полностью претворились в жизнь. Он успешно закончил Институт восточных языков, работает за рубежом, знает европейские языки, а также арабский и персидский. У него масса поклонниц, подруг и приятельниц. Есть и жена (длинноногая блондинка), отец которой занимает полукрупный государственный пост. ВЛАДИМИР ПАРАНОВ. Из десятого класса вышибли за скандал с директором. Закончил школу рабочей молодежи. В дальнейшем его жизнь стала похоже на авантюрный роман — на Памире искал снежного человека, в Якутии — доисторического ихтиозавра, плавал матросом на Сахалине, снимался в кино. Сейчас он работает редактором в издательстве «Машиностроение». Тогда, в начале семидесятых, они планировали по примеру старой анкеты набросать новую: «Прогноз-1980», но дальше разговоров не пошли. Последующие годы разметалр! однокашников, старой дружбы не было, но ряд причин внешнего порядка столкнул их уже в начале 1984 года, когда Оболешев для себя (сугубо) набросал в рабочей тетради положение каждого. Что же получается? «§ 1. Оболешев А. Н. Научный сотрудник Института изучения новых проблем, и. о. завлаба. Работа прекрасная, правда, половина тем — закрыты. Начальство любит, иногда премирует. Можно каждый день не ездить на «Академическую», а работать дома. Дом — за городом (но грозят сломать). Есть любимая жена Люба, сын Дима, лайка Дымок и кот Ханаян. § 2. Лесков Я. Л. Заместитель ответственного секретаря «Газеты писателей». Член Союза журналистов. Автор двух книг — о хозяине журнала «Плейбой» и нефтяных магнатах Калифорнии. В скором времени его обещают взять на работу в ЦК комсомола, либо назначить редактором нового журнала для молодежи. Его новая жена — длинноногая блондинка (он остался верен своим привязанностям). Его новая машина — «лада» светло-кофейного цвета. Его новая квартира — на Кутузовском проспекте Москвы. § 3. Паранов В. С. Его кочевая жизнь продолжается. Недавно ездил на полгода на Печору — обнаружил там знаменитые и всем известные останцы, под возникновение которых подвел очередную «сумасшедшую» теорию. Заодно собирал в составе фольклорной экспедиции легенды и мифы коми. У него есть жена — Катерина Михайловна (он зовет ее только по имени-отчеству), женщина красивая и властная, с тяжелой рукой и добрым характером.» Но за этим перечнем заслуг и событий не стояло главного — людей. Оболешев это понимал, но сделать ничего не мог - писать он умел только научные труды, до психологических портретов не поднялся. Живя в одном городе, а раньше и в одном районе, они между тем общались чрезвычайно редко. Особенно с Лесновым Он как-то незаметно и сразу покрылся непонятной бронёй официальности и высокомерия. При встречах он говорил с бывшими товарищами с высоты своего, не понятного другим положения, не снисходя до откровенности даже за столом. Метаморфоза, произошедшая с Лесновым, удивляла Оболешева, но не настораживала, как Паранова. Вероятно, потому, что с Парановым он виделся чаще, чем с Леоновым. Никто лучше Лескова не владел искусством недомолвки, намека, многозначительного умалчивания. Усвоив навыки тшки от своего бывшего начальника и считая их образцом поведения в нынешнем социальном положении, Леснов сразу почувствовал выгоду от их умелого использования. Он осторожно и настойчиво внедрялся в газете и за три года прошел путь от литсотрудника до заместителя ответ-сека. У него был просторный кабинет с селекторной связью, ему носили кофе и свежие американские газеты. Никто не нидел его без галстука и небритым. Этими внешними атрибутами своего положения он поделился с Оболешевым и нехорошее предчувствие кольнуло Александра. — А чем Володька занимается? — как бы между делом поинтересовался Леснов. Оболешев с жаром принялся рассказывать о последних изысканиях товарища в древней истории. Леснов слушал равнодушно, но Оболешев знал: это — маска, Леснов все запоминает, все мотает на несуществующий ус. Через некоторое время в «Газете писателей» появился диалог академика Дай-Деренского и Леснова о работе Института изучения новых проблем, о подлинном и мнимом в науке, о перспективах и прочем. Оболешев с интересом читал материал — как-никак Дай-Деренский занимал пост замдиректора по науке в том научном учреждении, где работал Александр, а Леснов — старый школьный товарищ. Неожиданно его взгляд споткнулся о знакомую фамилию. «ЛЕСНОВ. Недавно в популярном журнале была высказана мысль, что Баальбекская веранда сооружена в ритуальных целях древними. Якобы жрецы с помощью коллективного телекинеза подняли несколько плит весом 200 тонн каждая ... ДАЙ-ДЕРЕНСКИЙ. Бедный Баальбек! То его сооружение приписывали мифическим пришельцам, теперь — телекинезу... ЛЕОНОВ. Вы верите в телекинез? ДАЙ-ДЕРЕНСКИЙ. Я верю фактам. Я — ученый и верю тому, что не противоречит законам физики. Телекинез, так же как телепатия, парапсихология, биополе, противоречат физическим законам. Кстати, недавно в другом популярном журнале я читал о каменных столбах где-то на Северном Урале, так автор напридумал, что эти столбы излучают неизвестную психическую энергию... ЛЕСНОВ. Это тот же автор — Параноз. Он часто пишет о загадках истории. ДАЙ-ДЕРЕНСКИЙ. Скажите точнее — паразитирует. Нельзя спекулировать на интересе нашей молодежи к родной природе, к своей истории... На мой взгляд, сочинениям, подобных трудам товарища Паранова, не может быть места на страницах прессы без надлежащего научного комментария. ЛЕСНОВ. Я думаю, ученые разделяют ваше мнение. ДАЙ-ДЕРЕНСКИЙ. Ну разумеется! Правда, некоторые молодые работники науки в погоне за легкими результатами несколько некритично относятся ... Впрочем, это наши внутренние дела, в нашем институте много своих проблем. ЛЕСНОВ. Мне нравится, как вы с юмором перешли от вопросов, поднятых в популярной литературе, к сугубо научным. Над чем работает Институт сегодня?» — Ян, зачем ты раскрыл псевдоним Володи? — поинтересовался Оболешев. Он специально заехал к Леонову на работу. Тот сидел в действительно просторном светлом кабинете, ему действительно принесли недавно американские газеты за вчерашний день, и он с удовольствием угощал Александра кофе. — Обе статьи Володи опубликованы под псевдонимом. Кто просил тебя раскрывать псевдоним? Леснов пожал плечами. — Я ему рекламу делал. Он впервые напечатался не под своим именем. Зачем? Пусть народ знает своих героев. Оболешев не понимал, что произошло, но чувствовал — случилось нечто выходящее за привычные рамки. — Ты же знал, что раз человек публикуется под псевдонимом, значит, у него есть на это причины. — Не все ли равно? Дело сделано. — Но это твой старый товарищ! На мгновенье Леснов изменился в лице, но Оболешеву было достаточно подобной реакции на слово «старый товарищ». — Какое это имеет значение? — Ян сделал усталый вид. — Пришла установка: раскритиковать очерки Паранова, а я — человек подневольный... — Но при чем здесь ты? Разве нельзя было поручить другому? Чай, штат у вас не маленький в конторе... Лесному не понравилось слово «контора», но он переварил и продолжал убеждать Оболешева. — Тебе, Саня, трудно понять специфику. — Я понимаю специфику так, что ты очень любишь свою фамилию на страницах своей газеты. У тебя же работа сугубо техническая — внутренние обзоры, подготовка материалов, проверка... Леснов искренне возмутился. — Я никогда не искал дешевой популярности! — Значит, ты просто подлец, — сердясь на себя, сказал Оболешев. — Так под.... ть товарищу. — Да брось ты из мухи делать слона! — вскочил Леснов. — Наоборот, я на его популярность работал. Теперь все бросятся читать его статьи. Они расстались, ни в чем не убедив друг друга. Результатом диалога Леснов — Дай-Деренский было то, что Паранову возвратили два его очерка из редакции журнала, «временно», как сообщалось в письме. Оболешев относился к Паранову с любовью и опасением. Опасения представляли собой сугубо материнское чувство — ах, как бы чего не случилось с любимым дитятей. Поэтому, узнав о происшедшем, он поехал к товарищу, справедливо полагая, что там-то он разберется во всем с еще одной точки зрения, с точки зрения Паранова. Нельзя сказать, что Александр целиком и полностью воспринимал идеи, декларируемые Парановым в его произведениях. Но Володя с детства был для него аккумулятором, от которого он заряжался свежими мыслями, новым взглядом на известное и непонятной энергией. Сейчас ему как раз надо было зарядиться. Глава третья Паранов. Оболешев. Иваныч «Мы все испытывали иногда посещающее нас чувство, будто то, что мы говорим и делаем, уже говорилось и делалось когда-то давно — как будто в смутном далеке нас окружали те же люди, вещи и обстоятельства, как будто мы отлично знаем, что произойдет дальше.» Это я прочитал в «Давиде Копперфильде». Мою книгу кто-то из знакомых зачитал, и теперь, когда пришлось сверить цитату с происходящими событиями — снами и реальностью — я прихожу к Паранову и нахожу ее в толстом томе. Давно надо запомнить или переписать, да как-то не доходят руки. «Давид Копперфильд» стоял на самодельной полке в коридорной нише рядом с «Древнейшими цивилизациями Мезамерики» Гуляева и «Нюрнбергским процессом», рядом с «Семь дней в Гималаях» и мемуарами Витте, рядом с книгами Кузьмищева, Шапошниковой, Хейердала, Кнорозова и воспоминаниями Жукова, Конева, Родимцева. Что могло быть общего между этими книгами, оставалось непонятным. Но на этой полке стояли обычно источники, с которыми Паранов работал, значит, связь существовала. — Что общего между Диккенсом и Витте? — не удержался я от вопроса. Паранов откликнулся с кухни. — Только то, что стоят рядом. — А между Хейердалом и альманахом фантастики? — Нечто большее. В альманахе — Казанцев и Денникен — оба рассказывают о Наске, а у Хейердала — легенды инков. — Понятно, — протянул я. — Слышал?! — продолжал он из кухни. — Все интересно — откуда эти огромные фигуры, зачем эти дороги в горах?! А недавно кто-то поработал на мою теорию — выдвинул гипотезу, что инки летали на планерах! Во молодцы! — Чего же ты радуешься? — не понял я. Он вошел в комнату. — Неужели не понимаешь? Это же здорово! Значит, древние владели не только порохом и компасом, но могли и летать! — И ходить сквозь стены, видеть на расстоянии, изготовлять атомные бомбы, — поддразнил я. Он засмеялся и вытер руки полотенцем. — Почти. У Парапова — спокойно. То ли от обилия книг по стенам, то ли от странных картин, а может, это психополе квартиры располагает к уюту и созерцанию. - Ты чем занимался? Он махнул рукой. - Хачапури с Катериной Михайловной готовим. Сулугуни, правда, нет, ты уж прости, брынзу болгарскую используем. — Да ладно тебе, — смутился я. — Лучше рассказывай, что нового? Он наморщил лоб вспоминая. — Во! — взволнованно заговорил. — Щербаков где-то вычитал и утверждает со ссылкой на иностранные источники, что Атлантида погибла 5 июня 8893 года до нашей эры. Опять работа на мою теорию! А мою теорию ты знаешь — была до-цивилизация, потом — катастрофа, катаклизм, потоп, ну, а затем — все по-новому: и Эллада, и Ромул с Ремом, и Христос. — Отчего же погибла цивилизация? — Вторая Луна, — быстро выпалил он, словно ждал вопроса. — Или астероид встретился с Землей. Катаклизм. Оболешев с наслаждением слушал фантазии друга — он отдыхал рядом с этим фонтаном информации, предположений и догадок. Но он не дал отдохнуть, обрушивая очередное. — Ты знаешь, что древние греки не знали синего цвета? Это я знал, и это удивляло: как они называли глаза любимых, небо и море? — Мы имеем греческую живопись, — скрывая волнение, продолжал Паранов. — На амфорах. Там доминируют черные и красные тона. А? Где синяя краска? — Кончилась. — А все-таки? Ты же ученый. — Не знаю, — честно признался я. — Спектр... Ну, не воспринимали, может быть... Он обрадовался. — То-то! А почему? Не знаешь? Не воспринимали! Космонавты в невесомости также не воспринимают синего цвета! Нет для них синей части спектра. Только черное и красное. Может быть черно-фиолетовое. А синего нет. — Про космонавтов без трепа? Он обиделся. — Выходит, во времена древних греков была иная сила тяжести? — Точно. Разумеется, невесомости не было. Но полегче... Легче марафоны бегать... — Это надо проверить. — Чепуха. Все подтверждает мою теорию. После катаклизма, когда астероид врезался в Землю, сила тяжести нарушилась и долго не восстанавливалась... А может, она и была другой, а только недавно... — Стой! — перебил я. — Древние греки жили три-четыре тысячи лет назад. Так быстро увеличилась тяжесть? Не может быть. — Ты становишься похожим на Леснова, — возразил он. Я замолчал. — Читал? Я кивнул. — Ну и что? Я повел плечом. — Дурак Ян. И скотина. — Почему же... — робко начал я, но он уже не слушал. — Катерина Михайловна, свет очей моих! Заждались мы! Катя Паранова внесла тарелку с хачапури. Они пылали жаром. — Прости, Саша, что не поздоровалась, — извинилась она. — У меня зуб страшно ноет. — Сходи к врачу. — Боюсь, — покачала она головой, — больше всего боюсь зубных врачей. Мы переглянулись с Володей — этот страх присущ и нам. Три зуба надо лечить немедленно, вспомнилось мне, дупло не дает о себе знать, но потеплеет — сразу заболит, это уж аксиома. Чашки оказались большими, я люблю пить именно из таких чашек, а чай — со зверобоем и мятой, удивительно пахучий и вкусный. — Сейчас он придет, — успокоил жену Паранов, — и все пройдет. — Кто? — не понял я. — Иваныч зубы придет заговаривать. Я раз видел, как он это делает. — Ты ешь хачапури, зря, что ли, старались. — Какой Иваныч? Парановы переглянулись, и заулыбались. — Уникальный человек, — грустно заметила Катя. — Мой приятель. Вождь и учитель, надежда и опора, — и он хихикнул. — Краса и гордость, — съязвила Катя и схватилась за щеку. Тут-то в дверь и позвонили. Парановы вернулись через минуту с невысоким плотным цыганом с лицом типичного алконавта. Недоверчиво косясь на него, я протянул руку. — Привет, — буркнул Иваныч. Потом вопросительно посмотрел на Катю. — Знаете, Иваныч, — заявила она, — мне бы не хотелось, чтобы вы пили. Муж сейчас не пьет... — Паранов кивнул в знак согласия. — У него большая работа, повесть пишет, кстати, о вас... Я устала, нервы на пределе... — Точно, — подтвердил Паранов, озорно блестя глазами, — повесть пишу по твоим рассказам, в рот — ни-ни. Да и жена разводом грозила... — Так вот, Иваныч, — продолжила Катя, не глядя на мужа, тоном не терпящим возражений, — я угощаю коньяком. Вы не против? Тебе, Саня, зная привычку йогов не пить — не предлагаю. — Нет, почему же, — мечтательно вздохнул Паранов, — некоторые могут... — Я не отказываюсь, — кивнул Иваныч, — хотя предпочитаю водку. — Пожалуйста. Катя вышла и тут же вернулась с двумя сувенирными «мерзавчиками»: один с водкой, другой — с коньяком. Мы рассмеялись. Потом нас с Парановым цыган выгнал из комнаты и мы торчали на кухне, вдыхая невыветрившийся запах печеного пирога, брынзы и зелени. Неожиданно Катя вошла в кухню. — Хорошо держишься, — сказала мужу. — Прошел зуб! Смотри, — она ткнула пальцем в рот, словно можно определить. — Удивительный тип твой Иваныч! В комнате Иваныч уговаривал второй мерзавчик. Аппетитно закусывая хачапури, он махнул рукой. — Будешь, йог? Но я отказался, не из ханжества, а настроения выпить даже глоток не было. — Вот, Саня, единственный человек среди цыган с высидим литературным образованием. Да-да, он Литературный институт окончил. — А что вы пишете? — глупо спросил я. Лицо Иваныча не внушало доверия — долго смотреть на красно-фиолетовую рожу трудно. Он заметил, но не отвернулся. — Ряшка не нравится? Полежи с мое в снегу на морозе — не такое будет, — хмыкнул он и повернулся к вошедшей Кате. — Михайловна, пепельница в доме есть? Или выйти на лестницу? — Нет-нет, Иваныч, курите! — Катя сунула ему розетку. — Вообще-то, я драматург, — отвечая на вопрос, повернул голову ко мне. — У него пьеса в «Ромэне» шла, — выдал информацию Паранов. — А как вы зубы заговариваете? Цыган переглянулся с Парановым, подмигнул Кате и пожал плечами. — Еще он кровь останавливает, — вставил Паранов и пояснил. — Сам не видел, но знаю, кому он заговаривал. Иваныч выпустил кольцо дыма, сквозь него глянул на меня. — Не веришь? — Не верю, — честно признался я. — Режь руку, — предложил он, — не бойся. — Может, палец? — вступил в игру Паранов. Руку. В крайнем случае, ладонь. Катя вступила в разговор. — Не надо вам было пить, Иваныч. Он загасил в розетке сигарету. Сигарета без фильтра, вонючая, еще дымилась. — Так как? Я подошел к стеллажу, где еще раньше заметил бритву, и полоснул по ребру ладони. Кровь брызнула, и Катя вскрикнула. — Спокойно, люди, — сказал Иваныч. — Выйдите. И ватку принеси. Выйди, Володя, я же просил. Он встал, взял мою руку, с которой стекла кровь, и что-то зашептал, зашептал, засопел, и я почувствовал непонятное жжение в ладони, кровь остановилась, на месте пореза закипело, пузыри пошли, я хотел отнять руку, но он не дал, а когда я опустил глаза, то кровь загустела, стала бурого цвета и рана закрылась. Он что-то пробормотал, выпустил мою ладонь. Вошедшая Катя протянула вату. — Сотри кровь, — посоветовал Иваныч. Я потрогал корку. Она горячила, словно только что под ней действительно кипело. Пока я рассматривал свою руку, Иваныч уговаривал Катю. — Нет у меня больше, — отговаривалась она, — для вас купила, а больше нет. — Правильно, — поддакнул Паранов, — не растормаживай меня, а то и я захочу чего доброго. — Я тебе захочу, — пригрозила Катя, и Паранов смолк. Кроме зубной боли, он боялся еще и жены. Иваныч поднялся, протянул мне руку. - А как мы кровь заговариваете? - Языком, — подмигнул он. - А всё-таки? - Будь здоров, йог, — Иваныч пошел к дверям. — На днях увидимся. Я кивнул, воспринимая его слова как дань приличию, но через несколько дней мы с ним увиделись там, где я меньше ожидал его увидеть… (Продолжение следует)
	ausdrucken
____Андрей Кучаев __________________________из романа "Как сталь знаменитым писателем" Глава девятая ...продолжает разговор, начатый в восьмой с упором ва то, что слышать и слушать писатель должен только самого себя. Почему в предыдущей главе я остановился так подробно на театре и на Чехове? Потому что он один из немногих, кто потрясающе видел, и кто так наглядно и так неуспешно изменил этому своему дару. Бунин, конечно, для театра не писал. Булгаков, успешно писавший для театра, как-то заметил в «Театральном романе», что драматург, когда пишет, видит такую коробочку, наподобие сценической коробки, или коробки, в которой хомяки живут, и видит еще, как людишки в этой коробке появляются, машут руками, что-то такое говорят... В это веришь! Потому что видеть Булгаков мог. И театр он представлял собственно балаганом жизни, сама жизнь его мало интересовала. Кукловод. И все у него - кукольный театр, он его для больших кукол-артистов любил иногда записывать. Иногда этот театр оставался на бумаге в виде прозы: «Роковые яйца», «Дьяволиада». О жизни у него «Записки на манжетах». И все. «Дни Турбиных» - тоже театр. Потому и легко переписалось в пьесу. Лишнее ушло. Я хотел бы посмотреть, как Толстой переписывает для театра «Смерть Ивана Ильича» или «Хаджи Мурата»! В России один великий драматург, который не кукольник - Островский. Вот он ухитрился большие романы написать в диалогах. Ухо. Не взгляд, а ухо. Ухо - глаз. Редкий дар. Никаких кукол. Ведь древнейшая литература - вся для театра! Историки театра наплетут вам про мистерии и действа - не слушайте. Просто читать или не умели, или не любили, как сейчас, примерно. Предпочитали зрелища. И драма называлась трагедией, артисты вставали на ходули-котурны, арену-сцену обступал хор с ведущим хоревтом-корифеем во главе, боги появлялись из специальной машины, чтобы смести запутавшихся людей в финале в тартарары. Артисты не говорили, а декламировали нараспев, к тому располагали гекзаметры. Все вместе сопровождалось музыкой, весьма примитивной, декораций не было, а зрители воспринимали все буквально! Это не то, что сейчас - по два спектакля в день и так - в течение нескольких лет! В древности играли на праздники, один раз! А в будни ели, пили, любили и убивали. В том числе авторов-неудачников. Без театра это было скучновато, потому что еще не везде далеко был порядок, канализации в случае греков не было, а стирали в ямах с мочой. Запахи соответствующие. Рабы работали, а демократия существовала для демоса, то есть ничем не занятых праздных и жадных до еды и удовольствий тунеядцев и зачастую диссидентов. Из опустившихся «аристократов», ставших «демократами»! Таких вокруг себя собирал в садах Академии Сократ, за что его и приговорили к смерти, хотя эмигрировать он отказался. Своеобразная жизнь, к декабристам, Герцену и Ленину никакого отношения не имевшая. Гениальный Аристотель заметил это своеобразие и первый сформулировал правила творчества в своей «Эстетики». Там для тебя есть все, друг-негений! Вот меню: сказание, мысль, характеры и язык. По-нашему: сюжет, идея, образы и выразительные средства Сюжет - на фиг! Мысль - тоже. Образы - под рукой, «увидь»! Выразительные средства, - какие Бог дал. Камера скользит взглядом. Кстати, о мысли: мысль изреченная есть ложь. Пусть мыслит воспринимающая сторона, читатель. Все равно понять друг друга невозможно. На этом стоит весь постмодерн, ты будешь у нас работать в постмодернистской манере. Леотар говорит, что коллективной памяти не существует, общей для всех. Истории, общей для всех, - тоже. Есть только твоя история и история твоего читателя. Они если и пересекаются, то в совершенно произвольных и непредсказуемых местах. Следовательно, и думать тебе над этим не надо, как не надо конструировать. Эмерсон сказал: жизнь это твои мысли за день. А так как ты не мыслишь, а видишь, вывод напрашивается сам собой: твоя вещь - прослеженная взглядом натура за несколько вырванных наугад дней, которые передала камера, блуждающая вместо тебя в давно утраченном тобой времени. Тот же Эмерсон сказал, что романы уступят место постепенно автобиографиям. Но у тебя таковая отсутствует. Какая к лешему твоя жизнь - автобиография?! Для отдела кадров разве что. А вот запущенный за зеркало твой неподконтрольный двойник «увидит» то, чего не можешь, а точнее - не хочешь ты! «Тропик рака» - великий роман. Весь построен из блуждания такой вот дистанционно управляемой камеры по сумрачному придонному пространству души Миллера. Сам же Миллер ничего такого нового и особенного не придумал. Он хорошо прочел «Голод» Гамсуна. Очень голодный человек ходит-бродит целый день, мечтая о прекрасной любви и еде. У Миллера, который читал Фрейда, к просто голоду добавлен любовный. Те самые две вещи, что движут мир. Рядом с ними ходят еще две: стыд и гнев. Срамота и злоба, чтоб понятнее. Откуда они? Стыд - это законспирированный страх. Ведь когда Фрейд говорит о сублимации, он не уточняет, что гонит в подсознание постыдное. Видите ли, постыдное у него есть, а стыда нет! Стыд и гонит постыдное, потому что он суть страх. Когда чужой самец подходил к стаду, приманивая своими мужскими достоинствами самок, он боялся, что вожак увидит и загрызет. Боялся, но делал. Потому что вожделел. Тут все вместе: стыд, страх, вожделение. Иногда и получал за это - от сильных самцов. Если оставался жив - убегал зализывать раны, переживать стыд и переполняться злобой. Ты - такой же! Хочешь любую женщину, не понимаешь, почему ей нравятся другие, не ты. Стыдишься своих мыслей, себя вожделеющего. Ненавидишь соперников и ждешь удобного случая отомстить. Вот и походи в этом состоянии, посмотри на людей и вещи. Потом иди, садись и пиши: только этим ты и отомстишь. К тебе придут слава, успех, деньги и - все бабы - твои! Грубо? А как зародилась цивилизация по тому же Фрейду? Вожак владел всеми самками стада. Все молодые подросшие самцы вожделели, но не были допущены. Собрались, взбунтовались, убили и съели вожака-тотема, а уж потом застыдились. И договорились обо всем этом постыдном молчать. Табу. Сей договор - и есть общественный договор, то есть цивилизация. Причем в жены достались кому - сестры, кому - мамаши. Нехорошо. Эдип даже ослепил себя, когда пережил нечто подобное. След мш|ш. Что за яблоко съели Адам с Евой? И почему - Змей? История ирг вратила этот эпизод в мультфильм. А зря. Здесь не мультфильм и анимация, а как раз наоборот - деанимация. Человек превращается и человека из одноклеточного, из голопузого недоразумения то;ч.кч тогда, когда видит срам другого, при чем этот другой - протиноно ложного пола. Здесь - табу. Откуда? И что значит, что за нарушение этого табу Отец-Создатель выгоняет человека из рая? По Платону и тому же Пелевину - с таким же успехом человек прогоняет Папу, Творца, Создателя. Больше его не видит! То есть... убивает! У ему - это еще яснее: нельзя произносить даже имя Папы. Табу! Чувству Здесь лежит великий грех и табу. Отец мертв. Убит. Кто Ева? Извиняюсь, минимум - сестра. Максимум - дочь, - (ведь из Адама ш.и из ребра по одной из версий). А есть еще версия, что «прародш ница» - Ева. Всех прародительница. Астарта. Мать. Вот вам и Эдип со своим пресловутым комплексом. Есть еще нравоучительный образ: Сатурн, пожирающий своих детей. Титаны, восставшие против Богов. Кто кого съест! Стадо - начало всему. И стадо - конец всему. Человек не мог начаться без инцеста. Вот почему и говорится - первородный грех! Маркиз Де Сад не читал Фрейда, тот еще не родился, но тем ценнее его опыт: он легко обнаружил следы отцеубийства и богогубительства уже в революции, когда казнили помазанника Божия, а потом взялись бесчинствовать. «Что, и дальше будем стыдиться и называть бесчинства революционным мщением, а убийства - казнью тиранов и их приспешников?» Маркизу не вняли. Почли за лучшее все снова глубоко запрятать под грузом трескотни про «народ», «свободу», «закон», «революцию» и «демократию». И убивают, убивают и убивают! И судят, и судят, и судят! И спят потом спокойно. Шекспир велик, прежде всего смелостью и умом: он весь из античности. «Гамлет» повторяет с вариациями весь мир с его историей, возвращает весь стыд, напоминает о всех табу. Брак Гертруды -кровосмесительный. На глазах у сына. Тень Отца - Тень Убитого Бога. Если «дожать» или вдуматься, то и Полоний тут кому-нибудь родня. Ведь не случайно все так спокойно воспринимают грядущие события: у Клавдия с Гертрудой могут быть дети! Гамлету - к сорока годам. Сколько Гертруде? Не взял ли папочка Гамлета, покойный ныне, в свое время просто девочку? И кто ее отец? Может быть, Полоний? Или двоюродный брат... Все в родстве - сплошной грех. Да и Гертруду Гамлет не может просто наказывать - нет у него весомых оснований кроме нашептываний тени Папы. А вот если он ревнует... Тогда ненависть и кровь становятся понятными. И что отец был так легко убит, при чем Гамлет знает, как! Повторяет эту сцену с актерами! Соучастник? Потому и Офелия не могла быть не убита - не хотел принц больше кровосмешения! Потому и Лаэрт - отражение Гамлета - он тоже все знает от Полония-отца, он тоже не хочет больше мерзостей... Или хочет сестру? И все - при нависшем призраке мертвого Бога. Этот Призрак появится во всех «Дон Жуанах», такой могущественный, что в Преисподнюю низвергает одной левой злосчастного любителя нарушать все табу. «Маленькие трагедии» - пожалуй, самое сильное у Пушкина, самое серьезное, целиком поэтическое, антитеатральное, все трагически увиденное. Эти призраки в марионеток не превращаются, играть на театре это все нельзя. Тут все - за текстом, со сцены ничего не произнесешь. Все - для интимного прочтения, чтобы краска стыда заливала лицо без свидетелей. О поэзии - молчим! Еще - слух. На эстраду ты не собираешься, мой читатель. Был такой непутевый человек в прошлом веке, Горбунов, у него был великолепный слух. Он умел слушать и записывал все в книжечки для памяти. Обрывки разговоров на «Трубе», тогдашней Трубной площади, на улицах, в трактирах. С успехом читал их в кругу литераторов, актеров. Как-то сам Тургенев снизошел послушать... И - ничего. Остались две три брошюрки с перлами улицы. И Тургенев остался. Надо не просто слышать, надо... видеть! За текстом стоит персонаж. Но и персонажа нет! Есть только то, что персонаж видит, а через него -пишущий. Вот новейшая формула и рецептура. Такие вещи, как эстрада, театр, убивают: вышел Райкин или Жванецкий - их видно, вам слышно, а персонажей нет. И образов нет. Мы отринули необходимость мыслить, потому что современная мысль есть просто вереница образов! Теперь пусть ваш двойник, покинувший вас и получивший свободу, знающий все о постыдности рода человеческого и великой тайне, скрытой в обыденности, не боящийся всюду эту постыдность находить, всюду находить источники, питающие похоть, вожделение, голод, злобу и подвигающие на преступление, - этот тип пусть теперь крадется и только видит! «Ночь. Улицу. Фонарь. Аптеку. Витрину. Шлюху. Манекен. Перчатку». Нож (вспомним Рогожина из «Идиота»)... Чтобы описание не превратилось в опись вещей при обыске, в инвентарный список погорельца для страховой компании, в меню для мусорщика, в ломбардную закладную, в список инвентаря санатория или больницы, повешенный на лестничной клетке, расконсервируйте всякую вещь и увидьте за ней некий туннель, ход в бесконечность, в смерть. Как? Проще некуда! Видение стекляшки объектива отличается от видения взгляда человека тем, что объектив не знает, что он видит, а вам кажется, что вы знаете. Просто всю сумму знаний о предмете вы держите до поры в сундуке, на чердаке (в уме), в подвале (в подсознании). Расшифруем блоковское уже глазами вашего двойника. Ночь. «Всегда ночь. Мерзкая ночь. Если у тебя нет дома - ночь это ужас. Ночь грязная, ночь чистая. Хрустальная и Варфоломеевская. Ночь, которую хочется провести только с ней, а придется тащиться к себе, где живет этот отвратительный китаец. Я никогда не думал про Китай и китайцев вообще, если бы в детстве не поселились мы с отцом в квартире, где жила сумасшедшая, вышедшая замуж за китайца: в этом же здании была школа Коминтерна, и жили тут китайцы, испанцы, греки и даже финны. И теперь этот китаец, сгинул, а сумасшедшая осталась, и, таким образом, для меня остался этот китаец и его сын, который, говорят, приходил к ней, но я его не видел. Я представлял этот гигантский Китай, и меня ужасала мысль, что он такой гигантский, и что ни один человек в нем даже не подозревает о моем существовании! А я о них о всех могу свободно думать, потому что вижу соседку, с бредовым психозом, помню всякий раз, что у нее сын от китайца, вижу всю эту страну, думаю о ней. Даже о том, хватает ли им всем риса? Есть ли там свобода? Что там с идеей коммунизма?» С ночью ты, мой друг, покончил. А мог бы писать и писать. Еще и еще. Почему? Потому что я научил тебя видеть. Выдумай или вспомни своего китайца или японца, и взору твоему откроются страны, звезды, рты, голодные дети, коммунистический рай ЕЛИ ад, рыбы под водой, птицы, невидимые в ночном небе. Спроси себя, все ли птицы ночью спят? Что делают большие бесшумные альбатросы или фрегаты? И так далее. Теперь Улица. «У этой улицы был отвратительный характер. Она портила мне настроение не столько своим видом, сколько своими прихотями. Тем, что она сваливалась одной стороной в овраг всеми переулками, которые, как костыли, держали ее, чтобы она окончательно не скатилась туда, в темную трещину, где текла реченка, грязевой ручей, поток, среди камней и старых корявых ив, где находили убитых и пьяных, которые так и не проснулись. Или проснулись и потом уже умерли. Скажем о другой стороне улицы: она вся - в бесконечных проходных дворах, уставленных ржавыми гаражами и беседками для пьяниц и доминошников, с хоккейными закутками, обитыми крупным горбылем, как загоны для быков, готовящихся к схватке с тореро, а вся вереница задних дворов повторяет карикатурно саму эту улицу, отраженную как бы в кривом зеркале, и открывает сущность моей улицы, как открывает шарж характер негодяя. Я бы давно тут где-нибудь повесился. Хотя бы от мысли, что когда-то выбросил здесь кота. Старого кота на произвол судьбы. Потому что с котом некому было сидеть. Отец приходил кормить его раз в неделю, на остальное время набросав ему по углам рыбы. Тухла рыба, кот гадил, где ему больше нравилось. Но эта его месть никого не задевала - я завел роман на другом конце города, а отец сам ухаживал за своей старой любовницей. Кот дичал. Надо было побросать наших глупых, больных и развратных женщин и жить уютно, домом, с котом. Он бы сразу перестал, я уверен, гадить. Он бы нас любил. Но. я пожалел его по-своему. Вынес и бросил в кусты. Потому что обнаружил следы его когтей аж на высоте двух метров на обоях. То есть представил, как он зверел и кидался бессмысленно вверх, на стены. Я его вынес. И теперь он жил где-то здесь. В виде уже саблезубого тигра. Он сводил со мной счеты, даже не перегрызая мне горла, ему достаточно было смотреть на меня из каждого темного угла, из каждой мусорной кучи. Иногда он стонал где-то рядом, его свалявшаяся шерсть вставала дыбом. От этой улицы я только свихнулся, а Зинка умерла. Я уверен, что от улицы: она за комнату поступила дворником и умерла через год от рака. Когда ее хоронили, я бросил ей в могилу пятерку - был должен, не успел отдать. И еще тут было голубое окно. Из-за него я тоже еще как-то жил, мирился с этой улицей. Потому что в голубом окне жила...» Придумай сам, друг, кто там жил. Может, крыса. Может твоя совесть. Придумай, почему оно голубое. Было ведь у тебя где-нибудь в квартале окошко, в котором горел голубой свет глубокой ночью. И погас, когда однажды ты шел мимо, и из дверей выносили гроб. С улицей тоже все. Фонарь. «Он горел во мне. Странное это чувство, что чем темнее вокруг, тем светлее горит какой-то яркий свет во мне, под жестяным колпаком, расхлябанно болтающийся, всегда неряшливый и грязный, непохожий ни на один и собравший все реальные. Я бы назвал этот фонарь символом моей малой родины. Моего угла. Моего двора. Моего города. Потому он во мне. То я его видел сверху, если жил высоко, то снизу, если жил низко. Или выпивал под ним. Или шел к нему. Или от него. Флаг государства «Я». За него я мог бы отдать очень много, потому что лишиться его для меня означало лишиться родины. Пусть и маленькой, но все-таки настолько моей, что ее уже не отличить от меня, или от того, из чего я состою. Я мог бы сказать - я и этот фонарь - одно и то же. Мало того, если я умру, умрет и фонарь. Погаснет. В отличие от угрюмого здания аптеки на углу, которая будет стоять вечно...» Итак, аптека. «Чудом, уцелевший уродский утюг между кирпичным заводом и трамвайным кругом. Я и не заходил никогда в нее. Просто вывеска ее была выполнена по тому трафарету, который помнит войну. Красные буквы на сером фоне. Характерное «А». Куда бы я ни шел, ни ехал, ее миновать было невозможно. Она переезжала со мной в другие районы города. Ухитрялась втиснуться в такой же утюг. И продолжая мозолить мне глаза. Я представлял себе все спрятанные там бутыли с ядом, содержимого которых хватило бы, чтобы отравить весь мой район. Еще во времена сразу после войны там работала наша соседка по квартире, где я рос тогда с матерью, кстати, немка из Поволжья, кем-то вроде помощницы провизора. Иногда я видел ее за кассой, еще той конструкции, из польского серебра, со звонком. Тощая, как жердь, она опровергала все мои представления о женщинах как о существах привлекательных, мягких и гладких - вешалка, тогда я еще не знал, что среди немок много таких. Когда стали поговаривать о «космополитах», то есть зажурчала невнятная антисемитская кампания, она взволнованным шепотом сообщала, что их провизор, дальше шла какая-то типично еврейская «Розалия», задерживается неспроста после работы и «чего-то там смешивает». Естественно, провизоршу посадили, потому что невнятные компании всегда сопровождаются в России внятными арестами. С тех пор мое представление об аптеках, как об адских кухнях, укрепилось. Я избегал их всегда, может быть, поэтому никогда не пользовался презервативами. Даже покупая валидол много позже или капли валерианы, я стыдливо отводил глаза от витрин, где лежали все эти штуковины из обихода ритуальных действ вокруг зачинающих, рожающих, умирающих: клизмы, спринцовки, «утки», судна, тампоны, предохранительные средства жуткого вида: колпачки и колпаки размером с чайное ситечко, но только без дырок, из коричневой резины - это перечень составлен мной за лет сорок, а теперь я вижу каждый день рекламу прокладок и завидую молодежи, которой не надо доискиваться до позорного смысла слова, выведенного корявой рукой «суспензорий» -слова, применимого ко всему постыдному с примесью грязи, будь то роман, поэма или человек. Эта мерзкая аптека будет стоять после моей смерти где-нибудь рядом с местом моего финиша, торжествуя победу обратной стороны медицинской практики, а именно - искусства убивать. У меня был знакомый знахарь, экстрасенс и целитель-массажист позвоночников, хиропрактик, который сочинял трактат об этой именно стороне врачевания. Он приводил примеры того, как узко-цеховая среда медиков держала при дворах правителей помимо целителен и целительных рецептов и отравителей и рецепты гибельные. Он дописался до того в своем трактате, что вся медицина в ее нынешнем виде призвана не лечить, а умерщвлять пациентов, потому что без больных врачебные кланы обречены на голод и вымирание, как без износа сапог - сапожники и обувщики, а без износа идей - реформаторы и революционеры. Трактат трактатом, а в этого целителя конкуренты бросили гранату, когда он шел домой. «Все что мне мог зашить хирург, он зашил, остальное я вылечил себе сам!», - говорил он, закуривая, искалеченной рукой тыча зажигалку куда-то себе мимо уха. Великий человек. Он рассказывал, как, приехав в больницу, в один вечер вылечил всех, приготовленных к операции аппендицита. «Я их просто поднял, промял, промассировал, раскатал им позвоночники, внушил им здоровые мысли, и они ушли! А утром мой друг-врач сказал мне, чтоб я катился к ... собачьим. У него - семья, и ему не светит оставаться без корма для нее. Он на этих аппендицитах жил!» Мой врач был похож на матроса Кошку из Севастопольской кампании, я ему верил только поэтому. Такой человек способен выбросить за бруствер французскую бомбу - ядро, взять языка уже в последующей кампании, подорваться на гранате и остаться живым. Это Фундамент нации, непонятно только, почему нация вырождается все-таки? Может быть, от грязно сделанных операций на аппендиксах? Или, наоборот, от того, что матрос Кошка выгнал их с перитонитом на все четыре? Или от того, что немка, пережившая войну с немцами без даже малейших утеснений, при первой возможности оклеветала невинную еврейку? Или просто потому, что нации, как и люди, устают жить? Надоедает это малопочтенное и утомительное занятие на определенном этапе и обществу, и отдельным его членам.» Я никогда бы в жизни, поверь мне, читатель, не написал бы и не вспомнил ни о каких немцах и китайцах, не приспичь мне учить тебя! Я наскреб их из мусора, шлака, чуланов, полных трухи, которой набиты все чуланы планеты, надо только не лениться и отворять их, ворошить, брать. Дальше у Блока совсем любовная фраза: «Бессмысленный и тусклый свет.» Зачем? Ведь довольно и первой фразы из четырех слов. Довольно точнее, их перечисления в прямом и обратном порядке. Ночь, Улица, Фонарь, Аптека. Аптека, Улица, Фонарь. Но это уже будет кусок глубокой прозы, а не просверк стиха. Заметил ты, друг-сочинитель, что во втором перечислении убрана ночь? (Отделена «Водным рубежом»-каналом?) А почему? Потому что ночь - внутренняя категория времени. Убери ее - человек умер. Об этом стих. Стоят вещи до исчезновения человека и после. Жуть. Кстати, кажется, Умберто Эко заметил, что в написанном остаются следы поиска нужного, единственно необходимого и верно отобранного сочинителем слова? Он, поиск, как бы парит над строкой невидимым маревом. Эманацией. В музыке проще, там есть неслышимый, но воспринимаемый кожей черепа обертон. А в слове - туман отброшенных слов. В приведенных словах из Блока таким словом, неиспользованным, но оставшимся, висит в ночном куиндживском тумане слово «луна». «Ночь, улица, луна, аптека.» Вероятно, хуже по двум причинам: оно короче, то есть хоть и двуслоговое, но - музыкально мало. Вторая причина важнее - луна - атрибут ночи. И по приведенным выше причинам дублирует ночь. Исчезает горбыль фонаря, заколачивающий гроб. Но Блок - певец луны. Разбойник. «Рыцарь луны». Он прячет ее за пазуху, как гоголевский черт, и вешает, когда она ему необходима уже позарез, как убийце -нож: «...бессмысленный кривится диск.» Это в «Незнакомке», ты, конечно, помнишь. Там сидит пьянь. А мимо шуршит шелками (дыша духами и туманами) женщина. Почему на даче? Почему мимо красноглазых алкашей? Потому что - гений. И весь сказ. Ты до такого не допишешься никогда. Потому я тебя не зову в поэты. Но Блока запомни. Он тут использовал самое мощное средство своим существованием второй. «Встреча в лесу с кретином». Или у Рубцова. Встреча в лесу с лошадью. «Двум разным существам (столь разным) ночью в лесу (в глухих местах) лучше не встречаться». Почему? Потому что два исключающих друг друга мира - это мир живых и мир мертвых. Жизнь и смерть. Найди, читатель-писатель, взыскующий лавров, такие соседства. В прозе это невероятно трудно. Но можно. Если помнить таких творцов, как Блок. Прислушиваться, приглядываться. Погружаться. Разумеется, в ночи, как вору и надлежит. Скажем, вся абракадабра абстракционизма, да что там! уже сюрреализма - столкновение таких миров. Пусть идеологи постмодернизма говорят о некоммуникабельной сущности бытия и отсутствии общей истории, общего будущего. Мы будем знать: две вещи не опровергаются, как общие: голод (тот и другой) и смерть. Гоголь попробовал - убил себя. Кстати, Блок тоже. Заболел нежеланием жить. Но прав остался Толстой: «Пока мы есть - ЕЕ нет, когда есть ОНА, нас нет.» Верти спиритические блюдца, вылезай из клинической смерти с памятью туннельного перехода - если все-таки прорвался ТУДА, обратно пути нет. Данте, правда, ухитрился. Вывел Вергилий. Написано почти достоверно. Только два свидетельства не оставляют ничего от этого достоверного описания. Вернее, не свидетельства, а догадки. Хайдеггер где-то замечает, что если бы человек почувствовал весь ужас грядущей смерти, он бы сошел с ума. А Джойс в «Портрете художника в молодости» затевает устами двух персонажей, двух студентов диспут: что такое вечные муки? И, толкаясь от Иоанна Богослова, заключает: «Вечная мука - означает, что длиться эта невыносимая мука будет столь долго, сколько «временных» песчинок в пирамиде Хеопса, при чем каждая песчинка - тысячелетие, а сама пирамида - тоже песчинка, но уже в другой пирамиде!» Какие жалкие модели проводит в своем «Аду» великий «Дант.» Один все-таки вернулся. Ты знаешь Кто. Здесь лишь одно «НО»: если возможен Де Сад, невозможен ОН. При чем Сад - не садист и развратник, а Сад - писатель и философ, даже просто: Сад - мыслитель. Или-или. То же можно сказать о Ницше. Если есть Бог и был Спаситель, писать - преступное легкомыслие. Философствовать - смертельный грех. Мир должен быть превращен в монастырь с пастырями-священослужителями. Фундаментализм. Мы с тобой, читатель, не хотим жить в таком мире! Мы - живые и хотим радостей при жизни. Вина и женщин! Денег и побережья! Парижа и Грасса. Ниццы и икры. И не стесняемся в этом признаться! А весь урок из рассказанных только что ужасов прияли ради того, чтобы безо всякого трагизма, а буднично повторить за Дмитрием Карамазовым: «Если Его нет, то все позволено.» Спокойно. И позволили бы все, да закон, другие додумавшиеся, завистники типа Смердякова, не очень дают развернуться. Не смерть ли Бога описал Федор Михайлович? Когда угробил папашу? Нет, не спеши назвать эту мысль кощунственной! Алеша не даст. Карамазов. Труп Зосимы пахнет! Сладко. «Нектаром». И «амброзией». Как и все остальные трупы. А в первую очередь -труп отца! Соперника. Тирана. Душителя свободы, отбирающего попутно самый сладкий плод - Грушеньку! Грушенька, похожа и на Фонарь, и на луну. На последнюю хотя бы тем, что двусторонняя: Селена - светлая, Гекуба - темная. Запах плоти. И любви. Как написал Леонов в «Воре» - «запах белых лилий» - там тоже вожделение и ревность и преступление. Перечитай первый вариант. Пригодится. Вот куда я тебя привел, друг-художник. Тьма. Топор. Нож Текст. Луна. Грех. И - острее ножа твой хищный взгляд, грызущее честолюбие, все средства хороши, и все позволено, и бумага - белая, как простынь, ожидающая твоих откровений и оргазмов. Ни минуты уныния. Только злость. Только покой. И... адова работа на первых порах... Кстати, если фонарь, улица, ночь и аптека все еще стоят, а творец то есть поэт Блок, еще не умер, то стихотворение - о ужасе неумирания, о скуке, обыденности, доводящей до безумия. Поэт хочет взорвать эту обыденность своим воем, но она - незыблема! Негероическое бессмертие. Странности религиозного сознания: Христос воскрес и... опять исчез, чтобы раствориться в Троице. Но как, трагически его опять нет! Как и убитого отца! Еще одно убийство? И остается прижизненный ад. Блок любил красное вино, далеко неравнодушен был к женщинам, но скука победила - умер. Оставил в ряду «женских» образов, - ночь, улица, аптека, - мужской фонарь-(член), или это всё-таки ограниченность мышления для элементарной сытости и удовлетворения мало-мальских живых вожделений? P.S. Продолжение критической полемики о том "как стать..." или "архивация знаний при легкомыслеенно-благоразумных поступках" вы сможете прочитать или заказать в редакции "Литературного Европейца".
	ausdrucken
_____Регина Дериева __________________________________Архангелоанглия Поэма Commentarius perpetuus 1 Еду, еду, еду и еду. Дорога всегда начинается с колеса, колесом и заканчивается, примерно как русская литература. Радищев поехал из Петербурга в Москву, чтобы Анна Каренина попала под колеса его поезда. Еду, еду и еду в Англию, недоумевая, с чего это мне приспичило ехать в Англию именно тогда, когда решила начать поэму об архангельских вздохах. О Михаил, о Гавриил, о Рафаил... Еду, еду и еду по Англии. Напротив меня, в электричке Лондон – Брайтон, сидит англичанин – брови домиком, губы бантиком, сам из Брайтона – читает газету. Живой англичанин, подумать только! Вылитый Чарли Чаплин. Кондуктор закричал так, что разорвалось сердце: "Эй, не вздумай пропустить свою станцию!" А я и не думала ничего пропускать. За окном пасутся овцы, коровы, летают пчелы, крадутся большие кошки ("Sunday Times" сообщила о новой партии пантер и ягуаров, выпущенных доброхотами в графстве Сассекс), а я еду и каждая станция для меня – конечный пункт прибытия. Голоса куют железо, попутчик развязывает губы, чтобы мне улыбнуться: "Не бойся, милая, ты всегда и везде дома". 2 От начала до конца и от конца до начала одинаковое расстояние, из чего следует, что прошедшее и будущее имеют одну длину. Ехать туда все равно, что ехать обратно, а настоящее там, за окном. Какое к нему отношение я имею, и если имею, то в прошлом или в будущем? Настоящее там, где тебя нет, потому лишь туда и стремишься обычно попасть. 3 Страна слежалась… Переворошить ее камнями на пляже, перевернуть каждый на другой бок, рассмотреть внимательно: кто тут бритт, скотт, англ, сакс? Берег усыпан безмолвными криками древних племен, некоторые я забираю с собой. Океан выбрасывает все больше и больше каменного народа, чтобы потом утащить в пучину и вернуть вновь на остров. Всё проходит, кроме Англии. Этот остров омывается любовью, хотя пена тут богинь не рождала. Пена рождает туман, туман рождает тайну, а тайна рождает сумасшествие. Чаадаев – русский философ - нашел здесь два века назад свою тайну, а в России его за это обязали быть сумасшедшим. Возле старого пирса неторопливо он прохаживался, наклонялся, поднимал то один, то другой глазастый камень; иногда клал его в карман сюртука, иногда оставлял на месте, чтобы время спустя я его подобрала, мгновенно узнав, и припрятала здесь же для того, кто ступит на этот берег через еще одну сотню-другую лет. 4 Не хочется этого и не хочется того, но кто меня спрашивает. Лопаются мыльные пузыри, на голову тебе стараются напялить шутовской колпак, "бэби" со всех концов сократившегося света старательно высовывают и всовывают языки. Парад геев в столице геев. Бердслей ворочается в гробу. Процессия беснуется под окнами георгианского дома, где он провел свое невинное детство, а я неделю в гостях у многодетного художника. Немцы из Японии, японцы из Германии радуются, мычат, руки у них заняты треской с картошкой. Треска фотографирует поливающих друг друга кока-колой лесбиянок. Стонут: лето в этом году ну такое жаркое, что рельсы плавятся, не говоря уже о прочем. Вот и нужно кривляться, трясти языками и выкрикивать по-русски: "O, shit!". Боже правый! Этот парад заползает в сердце, стеклит глаза, извивается в мозге. Но вот очередной патруль тумана выходит из моря и бесноватые разлетаются летучими мышами, разбегаются крысами. Их больше нет, и остается только старая добрая Англия, которая смотрит мне в глаза. 5 За окном трехэтажного дома на Marine Parade взошла пергаментная луна. Вот какая она в старой Англии, где даже Шекспир луноподобен. Шторы, присобранные как платье принцессы, рвутся на бал. Подгоняет их, конечно, вернувшийся ветер. Океан дышит так глубоко, что умереть невозможно. Очень луна тяжелая, потому читать ее трудно. Руки устали держать очередной её том, полный мыслей длинных-предлинных, как пасьянс. Раскладываешь их, раскладываешь, а они не сходятся. С короткими мыслями много проще, - завязал их шнурками или косынкой на горле, и продолжай себе пялиться на парадный портрет луны, под которой все та же Англия с десятью миллионами затылков, что давно уже не просятся под топор. Горизонтальность Англии позволяет ей завершать горизонты, оттого англичанин всегда и везде остается англичанином. Мысли у англичанина цветут садиком, который он каждый день пропалывает, глаза англичанина - невинные незабудки или анютины глазки. Но цветы быть должны защищены, вот и видишь здесь столько оград. Посмотри в глаза англичанину: обнаружишь ты там себя? Конечно, ты там себя не найдешь. Англичанин – неприступная башня, окруженная рвом глубоким, что до краев заполнен телами врагов старой и доброй Англии, оставившей в любом закоулке мира своё последнее слово. 6 Взяв за правило молиться в дороге ангельским силам, высматриваешь их повсюду. Михаил защищает от зла, Гавриил шлет благие вести, а Рафаил сопутствует в путешествиях. При этом он весельчак и всегда готов пошутить. Вот архангел Рафаил стоит в двух шагах от меня на автобусной остановке в твидовом пиджаке, абсолютно необходимом ему для поездки из Брайтона в Лондон. У меня в руках сумка, у него в руках моя жизнь, за которую он отвечает. Твидовый пиджак в сороко- градусную жару несомненно смущает. Но в Англии и архангелы – джентльмены по виду и считают, что напрасно Леонтьев кричал о вреде пиджаков для народов. Так что в своем пиджаке и отглаженных брюках Рафаил интересуется у водителя: "Идет ли этот автобус до Стокгольма?" "Конечно, идет, но не сегодня, – отвечает водитель (тоже из ангелов). – Через неделю. Ну, а сегодня только до Лондона без остановок". 7 Дубы, каштаны, буки, клены, шиповник, жимолость, сон-трава, розы, пионы, золотые шары… Индусы, пакистанцы, китайцы, курды, все без исключения в семейных трусах и в шляпах с фазаньими перьями. Американцы со всех прерий, арабы со всех пустынь, азиаты со всех степей, русские со всех лесов и подворотен. Языки, говоры, наречия, диалекты… Ермолки, тюрбаны, шляпы, паранджи, платки… Розанов, еще один русский сумасшедший, опростоволосил славянскую философию, сорвал с нее православный платок, утопил в микве. К английской философии не подступись!.. Синагоги, мечети, тадж-махалы, соборы оплетают паутиной времени каждое лицо. Памятники истории, антиистории, культуры и бескультурья врастают в землю, как поэты. Только четверо ливерпульцев летучи, где их только не встретишь: за бесконечным завтраком, на подстриженном газоне, на берегу Темзы, отмывающей деньги, или на рынке. Английский товар всегда в цене. Особенно в России. Там еще в русско-турецкую войну неизменно говорили: "О, отличная шинель, английского, стало быть, сукна". Английские птицы тоже в цене, вернее их яйца. Они откладывают яйца, мы составляем из них коллекции представлений. Представлений о том, что остров больше мира, что остров поглотил мир. Сари, смокинги, топлес, лапсердаки... Знакомства, встречи, разлуки, смерти… Кто только тебя не открывал, Англия, кто только тебя не открыл. Вот и я выбросилась на твой остров новым Робинзоном, никак не дождусь Пятницы. Друг художник от этой роли отказался, – приготовился умирать. Я убеждаю его: не умирай, друг, успеешь, тебе еще надо разбить три сада, родить трех детей и, наконец, живописать трех архангелов. 8 Крики чаек (по-моему, чаек; меня поправляют: бакланов), вопли детей, гудки автомобилей, лай собак, стук гальки, смех волн и музыка, музыка… Люди отдыхают, как заведено, едят, как заведено, пьют по той же причине пиво, ссорятся между собой, как чайки, ни за что не уступят друг другу промасленную коробку от пиццы. Ты мне надоел, fuck off , это ты мне надоела, fuck you. Из моря выходят два русских киллера, одетые, как заведено: черные костюмы, черные галстуки, черные очки, в руках черные туфли, в тон всему остальному. Меня они убивать не будут, я им не интересна, они приехали убить Англию. Русских здесь больше, чем англичан, среди них Герцен, Достоевский и Ленин. Блуждают по Брайтону, гуляют по Лондону, осматривают Королевский павильон и Всемирную выставку, делают выводы. Русские чаще других делают выводы, к которым спешат прислушаться не очень секретные службы. Что хорошо, что плохо? Ориентиры потеряны. Слова – только шум, к которому орган слуха почти равнодушен. Стук шаров, сирена "скорой помощи", цоканье каблуков, рев пары самолетов, читающих небо по системе Брайля, шелест "Times" и оберток от брайтонских леденцов. Ухо воспринимает всё, кроме слов. Еще пара русских разводит костер на пляже и печет в нем картошку. Делают это они со смехом. Завтра море на этом месте будет Черным. Сколько лет понадобится, чтобы смыть следы первобытной стоянки русского человека, который начитался Достоевского и пришел убивать старую добрую Англию. Художник, у которого я в гостях, обожает Китса и садик миссис Гарнет. Он говорит: "Вам, русским, есть чем гордиться". Ну, да, я и горжусь тем, что насобирала столько камней на берегу. Разбрасывать их еще не время. Художник живет одиноко, боится налоговых инспекторов, старости и смерти. Обещаю ему долгую и безбедную жизнь. Любуюсь человеком, которому не надоело произносить слова. Раз или два раза в день он исчезает куда-то, как мистический Ноттингемский лев, но неизменно появляется вечером, чтобы поговорить о Бранкузи, Тернере или Микеланджело, смотря по погоде. 9 Русские скрепляют братство не кровью, а только разговорами, выкладывая о себе всю подноготную, давая ответы друг другу, не дожидаясь вопросов. При этом русским всегда что-то кажется, мерещится, вспоминается, во что-то верится…. Особенно в Англии. Особенно на 3 Powis Gardens. О Михаил, о Гавриил, о Рафаил... О Даниил... От архангелов к тишайшему пророку, от пророка к переводчику и поэту, что живет беспокойно со своей русской женой возле греческой церкви св. Михаила. Впрочем, русские, как и другие люди, обычно путешествуют по свету, чтобы увидеть горы и реки, мосты и площади, грифонов и львов, и полагают, что вот и увидели. Я же, если куда уезжаю, то не для того, чтобы приехать туда, а чтобы уехать. Покинуть мне пришлось так скоро брег "туманный Альбиона". Но не одной – в компании отличных провожатых, до Швеции мне с ними по пути. 10 Сухие поцелуи старательных геев, изображающих счастье за моей спиной, расстреливают воздух на пути из столицы. Тысячи образов за окном утреннего автобуса, что спешит в аэропорт, мелькают чужими снами. Поле ныряет за лесные опушки, чтобы потеряться в причесанном тумане. Завидная судьба, вздыхаешь ты, обгоняя наивный пейзаж. Сзади Содом величает Гоморру "бэби". Нет, ты не желаешь им участи Сталинграда, но и сам не торопишься превратиться в Лотову жену. Потому страдаешь, как всегда, когда пытаешься остаться наедине с бесшумным созерцанием пророчеств, навеянных архангельскими крыльями. Август 2003 – Октябрь 2004 г. / Стокгольм
	ausdrucken
_____Дан Маркович ______________________________из повести "Монолог о пути" Глава первая. Основные противоречия 1 Мои родители были очень разными людьми. Это были противоположные мироощущения. Я получил от них противоречивое наследство и при этом всеми силами пытался сохранить цельность и непротиворечивость. Это удавалось мне с большими потерями. Слепота, неразборчивость и чрезмерность во всем - в отношении к людям, вещам, самому себе со своими делами и увлечениями - вот чем я платил за некое подобие цельности. Я не слушал другого человека, не видел реальности - исходил только из своих представлений и желаний. Часто направлял свои чувства на почти случайных людей, дела, события, которые «подвертывались под руку», когда мне становилось невмоготу от молчания, невыразительности жизни, неприложимости внутренних усилий к ней. Я не умел терпеть свои желания и чувства, ждать подходящего момента, подходящего человека. Мне казалось, что я лопну от нетерпения, что не доживу до утра, когда продолжу свой опыт... не дотерплю до встречи, чтобы все сразу выложить и выяснить... Вечно спешил. Ошибки не учили меня. Нет, я не был глуп. Я забывал свои поражения! Видимо, я так устроен - должен был забывать. И в следующий раз поступал так же нетерпеливо и безрассудно. Мне было важно поскорей влезть в самую середину дела, а там... посмотрим, посмотрим... Нетерпение умрет в один день со мной. Забавно, что часто я знал, как надо поступить, умел... но мне было лень - остановиться и подумать. Нет, не то, чтобы просто лень... Одновременно с нежеланием хотя бы представить себе план действий, я чувствовал сильное нетерпение, желание тут же кинуться в бой, без всякой подготовки. Просто какой-то зуд!.. . Порой я корил себя за эту странную лень вперемешку с нетерпением. Ведь я не был ленив и не был настолько слаб, чтобы не сдержать нетерпения - я был бесконечно терпелив в своих экспериментах, в том, что меня интересовало и захватывало... Просто меня раздражали и расхолаживали все эти расчеты - подспудно я не верил в будущее, которое планируется и рассчитывается. И потому не построил свою жизнь разумно, заложив прочный фундамент. Я не хотел. 2 Как глубоко заходили мои наследственные противоречия? У меня нет сомнений, что в самой основе, в фундаменте моей личности лежит одно начало - погруженное в себя чувственное восприятие. Болезни, одиночество, печальное детство - многое поддерживало эту основу. Она оставалась незыблемой и в те периоды, когда, казалось, рациональное начало торжествовало победу. Достаточно посмотреть, как я относился к своим приборам, что ценил в занятиях наукой... об этом я много писал. Я уж не говорю о тех временах, когда мое чувственное восприятие просто вылезало на первый план. Но уже на следующем, тоже глубоком «этаже» я вижу в себе сильное рациональное начало. Оно толкнуло меня в науку, требовало «подводить основу» под спонтанные решения. Основа всегда запаздывала, но, тем не менее, требовалась. И эта книга возникла под напором такого требования. К самым своим глубинам обращаешься далеко не всегда, и потому без всякой натяжки могу сказать, что во мне сильны и активно действуют оба начала: разумное - и чувственное. Второе начало имеет дело с большими неопределенностями - сложными понятиями, чувствами, образами, состояниями, которые не поддаются логике и точности. Присутствие двух сильных начал чувствуется почти во всех моих поступках, решениях, важных и ежедневных. 3 Возьмем то, что всегда привлекало меня - творчество. С одной стороны, я опирался на свою интуицию и несколько раз делал важные шаги, с другой, во мне всегда жило недоверие ко всякой интуитивности, спонтанности решений. Я делал скачок, непонятный мне самому... а потом годами подводил под него «базу», двигался вперед мелкими логическими шажками, искал факты, подтверждающие внезапно пришедшие в голову догадки. Так я занимался наукой. Я не верил в счастливый случай и презирал то, что, по меткому выражению Е.Измайлова, называется «подстереганием случайности». То, что потом стало моим обычным состоянием в живописи. И в то же время самые важные свои шаги я делал, беспрекословно подчиняясь чувству. Тошнота от медицины! Я отшатнулся от нее, никакие доводы разума не заставили бы меня стать врачом. Далее? - я требую ясности, иду за ней к Мартинсону - ведь все в жизни только химия! Но разве это решение было чисто сознательным? Нет, в первую очередь, мне понравилось у него бывать, работать, мне нравился он сам. И я не просто хотел ясной картины - знание успокаивало меня, отодвигало страх перед жизнью. Я вкладывал в науку такую страсть, без которой вполне можно было обойтись и работать плодотворней... Потом возникло отвращение к науке. Оно предшествовало моим размышлениям. Я еще боялся и думать об этом - не может быть провала, разочарования!.. И в конце концов кто-то словно говорит мне на ухо - «пойди и разорви свою диссертацию...» Я бегу, боясь потерять час, минуту, - рву ее на клочки, выбрасываю в мусорный ящик - и испытываю невероятное облегчение... А потом возникает сильнейшая необходимость все это объяснить, разумно разложить по полочкам, записать результат - только тогда я могу успокоиться. Но и в этом желании разумное начало сочетается со страхом неравновесия, ощущением пустоты под ногами... 4 Посмотрим на те принципы, которые я заложил в основу этой книги. Во-первых, признание, что главное для меня - чувственное восприятие жизни как суммы внутренних состояний. Прислушиваясь к себе, могу сказать определенно - да, это так, здесь нет фальши и преувеличений. И то, что я опираюсь на внутреннюю убежденность, соответствует истине. Но, с другой стороны, я выдвигаю представление о жизни, как о «пути» с критическими точками, аналогичное известной теории в социологии. Что это, как не вполне разумная ИДЕЯ? Для ее обоснования «чувственного восприятия» явно недостаточно... Возьмем самое простое слово из этой теории - «путь». Это в чистом виде детище разума, формальная характеристика. Но дальше я говорю - «жизнь - вещь», имея в виду нечто более глубокое. Путь несет на себе следы ног, вещь - это дело рук, в таком сравнении меньше отстраненности, больше тепла, чувства. Путь оставлен позади, он только в памяти, а вещь сделана, существует, она перед нами. Жизнь - это вещь, сделанная мной. По ней уже о многом можно догадаться, даже о внутренних состояниях... Наконец, я говорю - СОСТОЯНИЯ, они меня интересуют больше всего. А это уже внутренний чувственный мир. Вот такая смесь представлений положена в основу. Я уж не говорю об основополагающей вере в «непрерывность» личности. Она опирается все на ту же «внутреннюю убежденность», которая к разуму имеет мало отношения. Смесь нерассуждающего, интуитивного, чувственного подхода со схемами, попытками систематизировать, навести «строгий порядок»... 5 Посмотрим, что я пишу о себе. Вот кусочки текста, не включенного в книгу из-за своей бесформенности, хаотичности. Но они искренны, я им верю. ...»Мое стремление к самостоятельности опиралось вовсе не на желание сделать что-то свое, хотя и это, конечно, было. Дело гораздо глубже и проще. Я чувствовал страх упасть, потерять равновесие на скользкой поверхности, грохнуться и утратить способность самостоятельно подняться... Сказались, видимо, месяцы неподвижности в детстве. Тогда я не мог примириться ни на минуту, был в отчаянии, все время старался перевернуться на другой бок, преодолевая боль. Я был в постоянном бешенстве от своего бессилия... Я всегда боялся подчиниться чужой воле - из-за страха, слабости или лени... С яростью, решительностью - и поспешностью бросался на разные дела, смело начинал их, не представляя, как закончу... Ставя задачу, мог выбрать средство, разрушавшее конечную цель, не обращал внимания на это, занятый узким делом. Если мне надо было забить гвоздь, чтобы починить табуретку, то я непременно забивал его, даже если от этого разрушалось сидение... Не смотрел по сторонам, боялся отвлечься. Предпочитал встречать трудности «по ходу дела», а не предвидеть их... был уверен, что только так могу их преодолевать. Боялся хаоса, который может наступить, когда бездействуешь - и предпочитал не ждать ясности, а тут же взяться за дело, даже плохо понимая, зачем, потеряв конечную цель... Не допускал сомнений, пока был увлечен... а потом все бросал и забывал ради нового дела... Боялся любых проявлений противоречий, даже мизерных, всегда должен был быть уверен в себе и своих действиях... От тупости носорога меня отличало то, что я вдруг «прозревал» и с такой же страстью и убежденностью хватался за что-то другое, может, даже противоположное... Я не был беспринципным, защищал свои убеждения, даже рисковал ради них. Просто вдруг, непонятным образом убеждался, что совершенно неправ, а истинно то, что я и в расчет не принимал. И, может, поэтому, боясь, что отрезвление /или прояснение / наступит прежде, чем я что-то успею сделать, гнал лошадей вовсю... Это написано искренно, и в общем, все верно. Отчетливое понимание... задним числом. И никаких выводов на будущее! Всегда отмахивался, забывал неудачи, и вперед, вперед... 6 Да, во многом заметна двойственность. Я бросился к «знанию и свету» с пылом и яростью, с какими такие умные и логичные дела не делаются. Задача, поставленная матерью, исполняемая «методами» отца?.. Исчерпав на одном пути свои возможности, истрепав силы, я резко и решительно /подстать матери?/ бросаюсь в совершенно другую сторону - совершаю нерациональные, спонтанные поступки - ухожу из семьи, бросаю ребенка... Потом бегу от науки... Я говорю не о том, ЧТО делал, а КАК это все делалось. Отцовские «замашки», но в сочетании с материнским напором, умением во что бы то ни стало добиться своего?.. То возникала «материнская» задача в «отцовском» исполнении, то наоборот, в действиях побеждало необузданное чувственное начало в сочетании с решительностью и волей. Если одна сторона брала на себя задачу, то вторая круто вмешивалась в методы, и наоборот. Бывали годы, когда одно начало полностью подавляло другое. Так было в тот «смутный» период, когда я занялся своими личными проблемами, а раньше - годами был отрешен от чувственного мира и не считал себя обделенным. Победившее начало обычно полностью устраивало меня. Я не чувствовал никакого насилия над собой, искусственной скованности - увлекался надолго... Потом равновесие нарушалось, вторая «линия», или сила проявляла себя и подминала ту, что до этого момента безраздельно господствовала. В результате моих метаний между двумя началами, колебания уменьшились, успокоились, я все же достиг какого-то равновесия. Оба моих дела - живопись и проза, разве не новое равновесие двух начал, рационального и интуитивного? Равновесия, которое наиболее соответствует моему состоянию в данный момент. Одно имеет дело со словом, требует ясности, второе - как отдушина, подходящая оболочка для всего, что так бунтовало и в конце концов разрушило мою науку. 7 Если приглядеться, то и за пристрастием к простым схемам причин и следствий стоит не только рациональное начало. Я с большой настойчивостью, с юности, стремился представить все происходящее в мире... и во мне, конечно - во мне! - как развитие единой первопричины. Я считал, что должен построить систему своего мира. С этого я и начал, лет в пятнадцать. Я чувствовал бы себя спокойнее, уверенней, если б мог видеть, следить за тем, как единое начало - мысль, закон, правило, формула или афоризм - проявляется во всех моих поступках, как частное выражение общего принципа. Я бы мог сказать себе - мне ясно, я понял! Я вполне цельный человек!.. Я был наивен и слишком упрощал, но не в этом даже дело. Я искал общее начало не там, где оно было. И не получилось, не могло получиться. Я был разочарован разнородностью своего строения. Я сбил в одну кучу все экстравагантное, сильное, выразительное, необычное, что возбуждало во мне интерес к жизни, которая еще впереди. Я не думал о том, какой же я, и что во всей этой мешанине на меня похоже. Я конструировал идеал. Я боялся противоречий неразрешимых, то есть, невыразимых. То, что выражено - освоено; если понимаешь, значит сможешь как-то примирить в себе... или примириться. Серьезное творчество - всегда продукт примирения, выражение цельности, часто единственной, которую художник может собрать, накопить, выжать из себя. Я не говорю о таких, как Рубенс, Коро или Ренуар, гармоничных, устойчивых во всем. Я имею в виду таких, как Гоген, Ван Гог... или Зверев, Яковлев... Независимо от масштаба таланта, для них искусство почти единственное выражение той цельности, которой на жизнь им не хватило. Я не говорю о морали, для меня это скользкий лед, я имею в виду соответствие масштаба поступков, отношений и вообще всей личности - творческому результату. Одни просто и естественно распространяют свою цельность на всю жизнь, другие достигают ее на отдельных вершинах тяжелой творческой работой, в картинах, книгах... и совсем не способны поддерживать тот же «уровень» в жизни. Мне смешно, когда говорят о бессмертии души. И вовсе не потому, что я материалист, хотя и это важно. Под конец жизни наша душа - пусть будет это слово - настолько обременена, отягощена, что ясно: она «не рассчитана» на вечность, а только едва-едва выносит земную жизнь и к концу ее не менее истрепана и истерзана, чем тело. 8 Итак, во мне существовали два сильных начала, причем почти все время властвовали попеременно: пока одно активно действовало, другое уходило в тень, едва теплилось. Периодов неопределенности я боялся и успокаивался, когда одна из сторон явно брала верх. Оттого я так стоял за цельность. В стремлении к ней обе противоборствующие силы были едины: одна боялась хаоса и все объединяла чувством, простыми страстями и желаниями, вторая призывала на помощь разум - все объяснить. Оттого я с таким напором стремился к простым понятным схемам, оттого меня так долго успокаивала наука своим несгибаемым оптимизмом. Оттого потом, забыв про науку, я устремился к простой чувственной жизни, отталкивал разум... И, наконец, устав от метаний из стороны в сторону, нашел компромисс между двумя началами, в котором чувственность оказалась уравновешена словом. Противоречия были сильны, жизненные повороты резки, способы жизни на каждом этапе различались сильно... Но при этом мои сомнения «внутри» каждого из этапов кажутся слишком уж слабыми и редкими, если иметь в виду ту силу и резкость, с которыми я отрицал и отталкивал от себя содержание и смысл предыдущих этапов. И никогда не сомневался в сегодняшнем дне! А потом снова все отрицал начисто! И обязательно считал себя удивительно цельным и непротиворечивым человеком. Только потом почему-то резко изменял свою жизнь... В моей увлеченности, можно сказать, одержимости... и узости не было никакой меры. Что-то мешало мне посмотреть на свою жизнь в целом, расширить свой взгляд. Думаю, та самая моя чрезвычайная сосредоточенность на себе, о которой я неоднократно говорил. Она помогала мне... и топила тоже. Глава вторая. Усмирение противоречий 1 Возможно, это свойство моей личности возникло где-то в раннем детстве, как своеобразная защита, чтобы отражать нападки на мою цельность со стороны противоборствующих сил?.. Но, возможно, дело проще - такова изначально, от рождения, моя особенность- не могу удержать в поле зрения более одного объекта! «Узкий пучок света», как я это называю. С этим можно справляться, и жить. И даже, оказывается, помогает утихомиривать серьезные противоречия - не вижу их, потому что ничего не вижу за пределами своего «пучка». Это свойство могло обостриться после долгих болезней? Нет, было раньше. Может, война, беспокойство матери, которое всегда передается маленьким детям?.. Долгие ненормальные роды?.. Можно много еще сочинить, но лучше сказать - не знаю. В конце концов, действительно, неважно, специальный ли то «механизм», или просто одна из черт личности, за которую я, подсознательно, конечно, ухватился и использовал. 2 Эта особенность глубоко влияла на все мое отношение к жизни. Возьмем отношение к прошлому. Я уже говорил о моем стремлении все время что-то отсекать, отбрасывать от себя - уничтожать письма, забывать людей, разговоры, события - все что решено, подписано, разорвано, завершилось, доведено до ясности... Желание все начать заново, часто в самом конце дела, когда предстоит еще одно решающее усилие - то ли в предчувствии неудачи, то ли от скуки... а может от нетерпения?.. Что дальше - вот главное! Воспитание и воля заставляют заканчивать дела, но интереса они уже не представляют... Сюда же относится и мое нежелание «каяться», жалеть о прошлом, странная нечувствительность к потерям и поражениям. Причина понятна. Все, что уже отходит к границе внимания, не представляет интереса. И в то же время вызывает напряжение - маячит, раздражает и отвлекает, мешает заниматься тем немногим, что может удерживаться в центре «пучка света» прочно и надежно... что наиболее важно сейчас, сегодня! Возьмем отношение к будущему. К тому, чего еще нет, но также реально, потому что существует в сознании. И тоже отвлекает. Раздражает своей расплывчатостью, обилием вариантов, неясностью, что же конкретно нужно сделать, чтобы приблизить или отодвинуть. То, что далеко, сильней зависит от Случая. Отсюда инстинктивное недоверие к далекому планированию событий, к расчету, многоходовым комбинациям... логическим играм, распутыванию головоломок, установлению родства... Но совершенно без плана невозможно. И возникают куцые планы - на сегодня, завтра... Отсюда жизнь без «крупной структуры», без разумного, вперед смотрящего взгляда. Далекие планы вызывают раздражение, если в них попытка внести ясность в будущее. Зато огромное количество планов - на многих бумажках. Но это в сущности не планы, а пожелания. Они составляются с превеликим удовольствием! И не выполняются, потому что всегда чрезмерны, раздуты, не учитывают моих реальных возможностей. Вот такой способ жизни - и творчества. И сегодня, в сущности, все так же. Я знаю что-то о своем общем направлении, а в остальном должен быть простор для импровизации. Тогда и жизнь и творчество доставляют мне радость. Я просыпаюсь утром и с волнением чего-то жду. Отсюда приемы «вязания и плетения» жизни, о которых я говорил раньше. Точно так же устроены мои картины. Меня возбуждают пятна, которые уже есть, они диктуют мне продолжение. Этот спонтанный, интуитивный подход дается мне легче других. При этом я отличаюсь редкой настойчивостью в достижении своей цели... если она находится в пределах видимости. Поэтому мое движение похоже на очень целеустремленное блуждание из стороны в сторону. Добравшись до нужной мне точки, я часто не знаю, что дальше, не имею ничего, кроме общего курса, очень приблизительного, неясного тяготения куда-то за горизонт. И все силы трачу на вслушивание в себя, чтобы неясность сделать более определенной... Потом я вдруг снова вижу перед собой нечто интересное - и рвусь вперед с той же настойчивостью. Поэтому мои картины разрозненны, рисунки не составляют больших серий - объединены только моим настроением, иногда понравившимся приемом, тоже «под настроение»... Такой подход мне ближе всего, это моя натура. Развитие, видимо, идет, но глубоко, подспудно, непонятным для меня образом. Я ничего придумать не могу, никаких идей по поводу живописи у меня нет и быть не может, и вообще, вносить мысль в это дело мне противопоказано. Для этого у меня есть проза. Я не люблю яйцо в бульоне или гренки - ем все отдельно! 3 Как я уже говорил, все, что на границе сферы внимания, вызывает озабоченность, настороженность, растерянность, раздражение и даже страх своей неуправляемостью. Как поступить, чтобы избавиться?.. Вернуться, снова приблизить к себе?.. Невозможно. Значит, отбросить!.. Постоянно что-то оказывается лишним, мешающим, и оно активно выталкивается. Стремишься все время как бы уйти от себя прежнего! На первый взгляд, нет никакого сознательного стремления - новое увлекает и старое забывается. Но это не так: для того, чтобы забыть, надо поработать. Правда, это особая работа, в ней нет сознательного стремления отбросить, есть другое: придать выводам, решениям, результатам, которые отживают свое, законченный вид, черты незыблемости, фундаментальности, монолитности, сформулировать, ясно выразить отношение... То, что ясно и четко выражено, уже не интересно и легко забывается, уходит из ежедневного обращения... или остается в сжатой, свернутой форме - формулой или афоризмом, которые не требуют доказательств и подтверждений. Настораживает и привлекает смутное, недосказанное, неясное. Формы отбрасывания очень разнообразны - от попыток изменить свою жизнь и измениться самому - освободиться от влияний, связей, иллюзий, страстей, ошибок, собственных убеждений и достижений - до картин, книг... От «самосовершенствования», идеи очень сильной в молодости, до творчества. В творчестве я вижу много от этого желания «отделаться» от себя. В картинах и книгах уже пережитые состояния, нечто остановленное, застывшее. Если продолжить эту мысль, то результат в искусстве - всего лишь «побочный продукт». То, что выброшено из «сферы внимания» за ненадобностью. Самые высококачественные из всех известных на земле отходов. Я несколько заостряю взгляд на вещи. Отчего бы я так заботился о судьбе своих картин, если всего лишь отходы?.. Противоречие, конечно! Здесь проступает другая сторона моего отношения к жизни: это «путь» и «дело», а не только сумма внутренних состояний. Сделанные мной вещи окружают меня, как оболочкой, защищают, придают мужество, помогают поддержать интерес к себе. Хотя, глядя на них, не могу понять, что же в них моего... Я это не воспринимаю. Войдешь в чужую комнату и увидишь картину - написана «как надо»! Оказывается, это я... Что она может вызвать в другом человеке - неразрешимый вопрос, источник удивления. И все-таки, картины и книги не только мои, они остаются другим. Нечто более долговечное и прочное, чем живая память. Хотя, наверное, менее ценное. Я ощутил это, когда умер мой брат. Умерла часть меня. Он помнил меня таким, каким никто теперь не знает! Моя собственная память потеряла подтверждение, стала более зыбкой, невесомой, еще больше приблизилась к видению, сну, бреду... «Выталкиванием» можно объяснить многие мои черты и поступки. Например, почти полное отсутствие удовлетворенности, покоя после удачно сделанного дела, хорошей картины или рассказа. Желание тут же забыть об успехе, добиться нового и обычно в другом роде, стиле, жанре, другой манере. Невозможность самоповторения, тем более, копирования, подражания. Неприязнь к так нужному порой закреплению результата, разработке собственных достижений, доведению их до законченности, ясности... В каждой работе проскакивается, протаскивается весь интервал от начального бессилия и неумения до вчерашнего дня. Многое, уже известное и пройденное, как бы «заново вспоминается»... Десятки лет я езжу в Москву на автобусе, и каждый раз за окном для меня новые пейзажи. Такая забывчивость скрашивает однообразие жизни, но в работе, в девяти случаях из десяти, невольно повторяешься. Слабости и трудности такого подхода к делу - «от нуля» - очевидны. Но есть и свои прелести, и преимущества. Не так привыкаешь к себе, все время настроен на новое, на тот самый один шанс из десяти... или ста?.. ждешь его, и иногда получается. 4 Я всегда хотел стать независимым - от людей с их мнениями, от давления на меня со всех сторон, а главное - от моего страха перед жизнью. Я стремился «совершенствовать себя», чтобы освободиться от него. Тот, кто намного лучше других, умней, сильней, менее зависим, и не так сильно боится. Я знал, что надо стать лучше, чем ты есть, тогда будешь свободным и бесстрашным. Когда-то мать сказала мне - так надо. А, может я это придумал?.. Понемногу, с большим скрипом, я убеждался в том, как мало могу в себе изменить. И теперь все чаще чувствую другую неодолимую зависимость. Я упоминал о ней - о давлении собственных границ и пределов. За ними остается так много! Я вижу, есть люди, которые могут гораздо больше, почему? И это все, что я могу? - спрашиваю себя. Я чувствую непреодолимую преграду своим усилиям, особенно в некоторые дни. Это как плыть в сиропе... Смотрю в окно, на ветки, на жухлую траву, на птиц, плавающих черными хлопьями над нашим холмом. Теперь я могу часами сидеть, почти не двигаясь, и наблюдать за мелкими движениями теней на занавеске. Колышутся листья... Это я-то, который грыз пальцы от нетерпения, вскакивал среди ночи, порываясь бежать, что-то проверять, исправлять... Дело, конечно, не в осеннем пейзаже, с которым я сжился, а в том, как воспринимаешь себя. Я чувствую, насколько связан - самим собой, и ограничен - своими же страхами и возможностями, и мне не может помочь даже творчество! Более того, именно в нем наиболее остро проявляется моя ограниченность. Оно позволило мне приблизиться к собственным пределам! Наука не позволяла, жизнь - тем более, а картины и книги позволяют. Потому что не требуют от меня ничего... кроме собственных сил... Я чувствую странную скованность, оцепенение, не могу расслабиться, потому что тогда уж точно ничего не произойдет, и боюсь собираться и напрягаться - знаю, что тогда разменяюсь на мелкие дела и пустые слова... В такие минуты я устаю от себя. А это опасно для человека, который в центре Вселенной. Он не должен себе надоесть. Тогда Вселенная взорвется. Отбросить самого себя, отвязаться, наконец! Но все чаще я сижу, смотрю на те же ветки, на птиц, небо - и ощущаю покой в себе. 5 Отойти, отвязаться от постоянного внимания к себе всю жизнь мне помогали увлечения - делами, женщинами, едой, книгами, картинами... Но, если честно, я увлекался не книгами и картинами, не женщинами и едой, а моим собственными переживаниями, страстями, победами, движением, интуицией, пониманием, открытиями, свободой, силой, умом, разными благородными и не очень чувствами, которыми, оказывается, мир, а значит - и я, густо населены... Но что ни говори, все-таки я уходил от простого физического сосредоточения на себе, от примитивного ощущения себя как «центра жизни». Я забывал о страхе за хрупкую, ценную вещь, которую несу по местности, изобилующей препятствиями, по скользкой глинистой почве. Это я несу себя по жизни, ощущая слабость и хрупкость своего тела, которое каким-то чудом еще дышит, двигается, чувствует, мыслит... и все это в один момент кончится, и конец кажется более естественным, чем существование... Я постоянно боролся с этим страхом и побеждал его уходом в свои страсти и увлечения. Я презирал страх, и жизнь, полную ограничений. Нахлебался этого с детства, и больше не хотел! От меня требовали... меня просили, умоляли родители - быть осторожным. Потом необходимость умеренной и разумной жизни мне многократно доказывали многие люди. Мне говорили - «делай, что можешь... и не лезь на стенку от бешенства, если обстоятельства сильней тебя...» Потом надо мной смеялись, когда я начал неумело и страстно что-то карябать на бумаге и холсте. Мне говорили - «делай, что умеешь...» Таких я знал много, они были насмешливы, умны, глупы, злы, добры, снисходительны, высокомерны... Почти всем я был безразличен, просто они отстаивали свой способ жизни. Я не слушал. И побеждал. Или так мне казалось? Так всегда кажется, когда не знаешь, что такое поражение или не замечаешь его. Я не был ни очень глуп, ни особо тверд - я был увлечен собой и ничего не слышал. Все, что у меня получалось, вызывало во мне восторг, а то, что не получилось, не существовало. Потом... Потом я кое-что понимал, но только не учился ничему. Я пропустил мимо ушей десятки советов умных и понимающих людей, и не думаю, что от этого выиграл. Но зато мне не на кого теперь пенять, что оказался там, где нахожусь. Я потерял престижную профессию и верный кусок хлеба - ученые все-таки нужны - и теперь со своими картинками и книжками могу отправляться ко всем чертям. В этой распадающейся стране я растворюсь без следа. В любой другой - тем более. Не могу сказать, что это радует меня. Но и не пугает. А значит, мне действительно важно делать то, что я делаю, хочет этого кто-нибудь еще или нет. В общем, я этому рад. Все-таки, я редко надоедал себе, сохранил интерес к своим выходкам и все еще чего-то от себя жду. 6 Разве не об этом я мечтал - дойти до собственных границ? Разве не ради этого оставил науку? Конечно, да... но все оказалось сложней. Недаром кислород разбавлен азотом. Творчество разбавляется жизнью, и это неплохо, если соблюдается присущая каждому из нас мера. В науке я так и не достиг своей меры. Мне было мало и мало, я рвался в институт в любое время дня и ночи. И там получал отпор. Очень редко я добирался до тех минут, когда происходило что-то настоящее! И не только я в этом виноват, таков сам характер этого занятия: в нем преемственность, корпоративность, непрерывность пути - небольшими логическими шажками, чрезвычайно сильны. Здесь запутываются многие судьбы. Большинство ни разу в жизни не испытывает настоящего чувства прорыва, торжества своей интуиции. Сначала я понял только то, что все несовершенства науки от людей, от условий жизни, и старался «перескочить» через эти преграды, надеясь на свои силы и способности. Потом понял, что дело в характере самого занятия - оно творчество в редкие минуты, а в остальное время ремесло и несение эстафетной палочки, с ожиданием, что ее вот-вот вырвут у тебя из рук. Это история о том, что уже существует, независимо от нас, свободно и небрежно, а мы только крутимся вокруг да около, стараясь заглянуть в механизм. Оказалось, мне это не нравится. Похоже на исполнительское мастерство - играть по нотам кем-то написанную музыку. Кто-то любит, но я предпочитаю сочинять сам. Пусть хуже, но сам. Еще позже... Я понял, что дело даже не в исполнительстве «по нотам», а в том, что все это не обо мне. Я уже говорил об этом и повторю - не обо мне. Что делать, надо признаться самому себе: я недалеко ушел - мне интересно только то, что обо мне. Картинки обо мне, и книги обо мне. Значит, я получил то, что хотел? И оказался в атмосфере почти чистого кислорода. Могу иногда нащупать столбики, дальше которых мне запрещено. Истина оказалась не такой радостной, какой я представлял ее себе в юности: я мечтал о безразмерной свободе и неограниченных собственных возможностях. Во своих снах я часто играл на рояле - садился, и пальцы летали. Я знал, что умею. А, может, и не знал в первый момент, но быстро создавал в себе эту уверенность. Точно так же я знал, что умею летать, стоит только оттолкнуться, совершить внутреннее усилие, подобное сгибанию ног... В жизни оказалось сложней. Безграничности и бесконечности я не получил. Ну, что же... 7 Подведем кое-какие итоги. Развитие событий в моей жизни, скажем, в последние лет сорок, больше не вызывает у меня удивления. Представьте себе условия задачи. Внимание сосредоточено на себе, все чужеродное отталкивается или пропускается через мелкое сито. Существуют два сильных начала, оба важны, но по сути своей противоположны, их борьба угрожает целостности личности. Как можно сохранить их и целостность одновременно? Внутренняя сосредоточенность усиливается, всячески культивируется, это дает возможность исключить из сферы внимания одно из начал, сконцентрироваться на другом полностью. Достигается некое подобие равновесия, и цельности тоже... Концентрация внимания непомерно сильна, сфера внимания непомерно узка... Со временем нарастает усталость, раздражение, на периферии назревает бунт. Центр трещит от напряжения, ведь совсем не все «отбрасывается» и «выталкивается», не все обращается в «чистый продукт творчества», чтобы плотно упакованным брикетиком вывалиться на обочину скоростного шоссе... Понемногу в круге света все становится исхоженным, изъезженным... узко, сковано, сжато, замусорено... Загнивание интересов, разврат мелких слабостей, угодливость к случаю... Смута. И взрыв. На смену приходит то, что было сжато и спрятано. Быстро, потому что период колебаний нестерпим. Прежнее безжалостно выкидывается, отрицается и забывается. Но оно где-то там, в темноте, готовит новый бунт... Такой способ существования кажется неизбежным, когда противоречия сильны, энергия противостоящих сил высока, а стремление к сохранению внутренней целостности, непротиворечивости - еще сильней, потому что за ним темный нерассуждающий страх. Я уже сказал главные слова - страх и энергия. Конечно, без высокой энергии противостояния и страха ничего бы не было. 2005 г. (Заповедник и Перископ.ру)
	ausdrucken
_____Елена Сухова Настройщик. Настройщик, подари мне камертон, Не-то душа останется без тона, День свалится, подрубленный под корень, И хрустнет слабо, падающий ствол Соломинки, цедящей жизни тоник. Тона свои начальные наполни В пределах расположенных октав. Не ведаю давно я, кто не прав, А правый - только жалости достоин, Ещё не враг, - уже не бедный Йорик, А клавиши, делённые пробором На чёрное и белое, пока Не прикоснётся лёгкая рука Настройщика, фальшивят дружно хором, И в черепушку плещут синим морем Мелодии, между сквозных глазниц, И полонезом странствующих птиц Мой разум ненадёжно успокоен, Пока орган настройщику покорен. Пусть ми бемоль стремится быть в миноре - В молчании пластинок костяных Вопрос давнишний быть или не быть Лишь гаммой ученической утроен. Её люблю. Теперь умею ль боле? Прошлое Я уже устала носить на плечах Воздуха каменный столб. Ничего о прошлом - о мёртвом молчат, Забивая бархатом рот. Тяжести сегодня мне совсем не к лицу- Тросточкой - осиновый кол, Коли погребённое идёт ко двору, Знаю, чем встретить его. Знаю чем попотчевать старых друзей - Веру, надежду и ложь, Душу им стелила, бела снега белей, А взамен её медный грош. Ветром ли уважить грошовых гостей, Так чтоб от земли отлегло То, что за душою хранила себе - Горсточку воздушных камней... Разметался ветер дитёнком во сне, Сколько раз в ночи подойду, Чтоб пощупать небе - оно горячо Лихорадкой сна на грозу. *** На рисовой бумаге, полупрозрачной Рисую радугу, но неудачно. Проглядывает грязь сквозь тон гуаши И радужную блажь стирает в кашу. Расположенье точное теней и света Мешаю с тоником в стакане века, Рисую пальчиком, болтаю муть В моём стаканчике, где сохнет суть. Бумаги рисовой прозрачный фон Дарит двусмысленность восточных бонз, - А цвет реальности сиюминутен, Лишь семь тонов, но сколько мути! *** Как странно много знает обо мне мой чудный дом, где так порою тесно воспоминаньям, ощущению, душе, но жить мне с ними рядом интересно. Вот левая рука, уже на ней с рождения он карту обозначил моих грядущих непрожитых дней, о если б знать, что линии те значат. На правой же - что пройдено вчера читать могла б, однако же не смею. Все прихоти души, возню добра и зла расшифровать когда-нибудь успею. Не ведаю ни капельки о том, как жизнь творит, играючи, без спроса, мой удивительно умелый дом, где жить мне велено до самого погоста. Но в доме этом не хозяйка я, ведь так зависима от всех его указов, что до скончанья дней обречена смирять покорно детские проказы. И часто в полуночной тишине, прислушиваясь к его шорохам и скрипам, мечтаю прогуляться налегке, да запер дверь и притворился тихим. *** Вот и кончилась горе-зима - Неумёха, неряха, обуза, В растворенные дни февраля Март вошел лихорадкой недуга. Обозначив легчайший озноб Перехода к весенним капелям, Разрешает им полный разброд В перемене своих настроений. Сладко тенькает день поутру, Синевой промывая фрамуги, Но дрожит его тень на ветру От промчавшей за полудень вьюги. Март шутник, скоморох и фигляр, Спрятал дудочки тонкое тело Под зипун да в хрустальный футляр, Ближе к сердцу, чтоб жарче согрело. Отыграет и будет таков - Жди теперь до седьмого причастья Этот нежно любимый фантом - Запевалу весеннего счастья. Петляет время в памяти изгибах Петляет время в памяти изгибах И где-то там другая длится жизнь- Июньский воздух сладко недвижим И медоносен цвет маслины дикой. Каникулы восторженно звенят С утра пораньше всем многоголосьем Дворовой детворы, покоя просит Лишь тот, кто не был никогда богат Дарами детства. Щедрыми , смешными Быть может, с высоты прожитых лет, Но время - это только переплет Для вечности, которой в детстве жили. Играли до полудня с ней в лапту, Лишь мамино призывное " Обедать! " Пределы ставило, которых день не ведал И не желал принять себе в игру. Кормили бесконечность прямо с рук И, мудрости своей не понимая, Её мы в клетку никогда не запирали - Сидела на плече, как старый друг. И "дольше века длился этот день" ... И миг с тех пор. О Господи, как мало, Чтобы, едва поняв игры начало, Бесследно кануть с нею в тень. Но вечность, сорожденная со мной, Ручная и свободная, как прежде, Хранит июнь и моря запах свежий До той поры, когда вернусь домой.
	ausdrucken
_____Владимир Авцен ________________________________________Стихи Осень в городе Отыграла своё, отплясала шалашовка по кличке Кармен. На скамеечке возле вокзала греет руки промежду колен. Позаброшена и позабыта, дома нет ей вокзала родней, всё паскудство окрестного быта на лице лиловеет у ней. Позади и любовь, и злодейство, впереди никого, ничего... Осень в городе - грустное действо, старость в городе - хуже того. Слёзы льёт на скамейке Алёна - шалашовка по кличке Кармен. Осень в городе - чёрные клёны, запустение, холод и тлен. Для мороженщиц песенка спета, минеральная киснет вода. Вот и всё. Вот и кончилось лето. Будем думать, что не навсегда. Элегия "Есть особая прелесть в стремительном лёте скорого поезда через ночные леса..." Н. Осадчук Есть особая прелесть в стремительном лёте самолёта, когда он идёт на подъём. Есть особая горечь в стремительном лете, что на встречу спешит с золотым сентябрём. Не спеши! Он тебя поматросит и бросит, он по акту тебя передаст октябрю, перепачкает дряхлою охрою осень изумруды твои. Не спеши, говорю. Но бессильны слова, бесполезны советы, безразличное время бесстрастно течёт, не успел оглянуться - кончается лето, минул миг - на посадку идёт самолёт, где отбросив ремни, показушно-бесстрашный, охрой времени траченный муж и отец (изумрудный, безоблачный вьюнош вчерашний) горько-сладкий сосу валидол-леденец. Поэт "посвящается Борису Чичибабину" Эпохи постыдная мета - державный мажор и елей. Непраздное слово поэта непразднично в сути своей. Вожатый нелеп и кромешен, со спесью якшается лесть. Чем больше смешного, тем меньше к веселию поводов есть. В те дни остальным в назиданье за горечь крамольную строк судилось ему неизданье на вечный, казалось бы, срок. Когда ж засинели апрели, и перья почистив свои, весенние песни запели оттаявшие соловьи, остался в восторженном гаме по-прежнему горек и тих, как нота случайная в гамме, его отрезвляющий стих. Как будто бы пламенем серным нутро его обожжено, как будто он знает, что смертным ни ведать, ни знать не дано... 2005 г. Вупперталь